Я понял, что спорить не стоит, глаза у парня были злые, а автомат, без сомнения, был заряжен. Заложив руки за голову, я шагнул к выходу, шепотом деактивировав «Светляк». Придется моим приятелям посидеть в темноте, а вот как долго, зависит от немчуры. Может быть, я их уже больше никогда и не увижу.
На нашем сайте есть любые фонограммы минус-один. Даже минусовки речей Сталина и Брежнева.
Фельдфебель провел меня через весь двор. Я заметил, что расхаживавшие по двору немецкие солдаты смотрят в мою сторону насмешливо. Мы оказались у красивого двухэтажного дома в старинном стиле, и здесь фельдфебель передал меня лощеному офицеру с узким бледным лицом.
– Геен! – велел офицер. Интересно, почему немцы так любят разговаривать инфинитивами-императивами?
Я вошел в дом, поднялся на второй этаж; офицер шел за мной по пятам, и я всерьез опасался, что он выстрелит мне в затылок. Но худшего, слава богу, не случилось: меня всего лишь привели в богато обставленный кабинет, полный старинной мебели, книг и картин. За столом сидел тучный лысый и краснолицый человек лет сорока в черной эсэсовской форме, увешанной наградами. А вот рядом с толстяком стояла такая кукла Барби, что я просто на мгновение забыл, куда попал. Беленькая стройненькая и глазастенькая немочка была тоже эсэсовкой, и черная форма смотрелась на ней на удивление эротично, тем более что Мисс Ваффен-СС была не в сапогах, а в черных, под цвет формы чулках и изящных туфлях. Я едва не улыбнулся этой юберменше, но потом сообразил, что вольности тут никак не допустимы. Между прочим, я заметил, что на столе перед толстяком рядышком с бутылкой «Камю» лежит «вальтер». По всей видимости, именно этот важный перец допрашивал Тогу.
– Наме? – буркнул толстяк, с крайним презрением глядя на меня.
– Господин штандартенфюрер спрашивает твое имя, – перевела Барби.
– Ален Делон, – ответил я, твердо решив и дальше изображать идиота. – Я актер, мадемуазель.
– Мне плевать, кто ты такой, – заявил толстяк, а Барби перевела. – Будешь говорить правду или тебе развязать язык?
– Я действительно актер. – И тут я начал плести свою легенду. Что мы с Хатчем-Азнавуром – актеры и снимали в окрестностях Шербура исторический фильм о Жанне д’Арк. Что нашу съемочную группу разбомбил американский «Либерейтор», и мы с Хатчем чудом уцелели. Потом мы пошли искать своих, так и бродили, не зная, куда идем. Потом какой-то старик сказал нам, что мы рядом с Моравиллем. А потом нас взяли в плен.
Барби переводила, толстяк слушал, и его лицо закисало все больше и больше. А дальше я выслушал его замечание о том, что все лягушатники – проклятые лгуны и пособники англосаксов, и я один из них.
– Господин штандартенфюрер считает, что ты лжешь, – перевела мне немка. – Он думает, что ты англо-американский шпион.
– Мадемуазель, – выдохнул я с трагическим выражением лица, – неужели господин офицер думает, что шпионы будут разгуливать по расположению германской армии с гитарой, двуручным мечом и в такой одежде? Мы просто два бедных актера…
Штандартенфюрер начал говорить. Он говорил о том, что доблестная германская армия вот-вот вышвырнет из рейха паршивых островитян и их американских подпевал, но я этого не увижу. Потому что меня немедленно расстреляют, если я не начну говорить правду. Немка переводила, и мне этот двойной повтор с вариациями на разных языках показался вдруг ужасно забавным.
– Ты грязный ублюдок, и я тебе не верю.
– Господин штандартенфюрер говорит, что не верит тебе.
– Ты получишь пулю в лоб, если не скажешь правду.
– Господин штандартенфюрер требует быть искренним и отвечать правдиво на все вопросы.
– Если не хочешь умереть, говори, кто тебя послал и какое у тебя задание.
– Господин штандартенфюрер спрашивает, с каким заданием ты был сюда заслан.
Разговор явно не получался. Я начал нервничать. Самым добросовестным образом пересказал историю про трагически погибшую съемочную группу. Немка перевела, лицо ее было бесстрастным, как у робота. Толстяк выругался по-немецки, налил себе коньяку, выпил залпом и взял пистолет. У меня сердце ушло в пятки, но эсэсовец сунул его обратно в кобуру.
– Начнем сначала, – сказал он.
Я снова отвечал на его вопросы. Он что, тупой? Или пытается меня подловить? Меня совсем некстати начал разбирать смех, я вспомнил «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина и градоначальника Брудастого с органчиком в голове. Но потом полковник вдруг сменил пластинку.
– Ты говоришь, что ты актер, – сказал он, – но я очень люблю французские фильмы и многие смотрел. А вот тебя не помню. Не встречалась мне там твоя физиономия.
– Я театральный актер, – на чистом глазу соврал я, – меня впервые пригласили на съемки. Это был такой шанс! Мне обещали заплатить за роль пять тысяч рейхсмарок. Американцы все испортили.
– Какие роли играл в театре? – спросил эсэсовец тоном инквизитора.
– Разные, месье. Последний раз сыграл роль Гамлета.
