— Змей, — ответил он хмуро. — Не видела еще? В каком же ты лесу только и жила? Пусть себе летит.
Небо потемнело, сотни, а затем и тысячи звезд высыпали по всему небосводу. Холодный воздух не успевал охлаждать разгоряченное лицо. Он несся через ночь как раскаленный булыжник. Копыта стучали сухо и часто. В двух шагах почти беззвучно скользила Леся на такой темной в ночи лошади, что казалась летящей по воздуху.
Вскоре потянулись деревья, лес пошел ровный. Конь Добрыни несся по опушке, серебристый свет исчезал уже в двух шагах до стены леса, а дальше из глубокой черной тени торчали только посеребренные верхушки деревьев. Мир был залит серебристым лунным светом, в мертвой тиши стук копыт разносился по всей долине. И если где-то живут вблизи чудовища, то обязательно услышат…
Черная стена леса начала приближаться и справа. Некоторое время они мчались между двумя стенами, затем деревья с левой стороны придвинулись так близко, что копыта уже потонули в темноте. Леся застыла в страхе, всюду чудились страшные звери, отовсюду тянулись страшные когтистые лапы. Так они мчались и мчались, наконец лес справа и слева разом ушел в стороны, а кони освобожденно мчались по залитому лунным светом миру.
Леся все чаще поглядывала на эту черную глыбу в сверкающих доспехах, что пропарывала воздух верхом на скачущем рядом коне.
— А что? — прокричала она наконец. — Даже смерд иной раз берет по две-три жены!
Добрыня долго не отзывался, а когда прокричала снова, чуть повернул голову. На нее взглянуло бледное лицо с темными пещерами на месте глаз.
— Что?
— Я говорю, у бояр бывает по десятку жен!
Добрыня прорычал:
— Ты это к чему вдруг?
— Да так, вспомнила с чего-то. У князя так и вовсе, говорят, больше сотни! Будет у тебя одна жена вся из золота, другая — с черными, как крыло ворона, волосами, третья и вовсе как огонь… Ну, мир велик, обязательно еще встретишь…
Добрыня несся сквозь ночь как сгусток мрака в блестящих доспехах. Леся поглядывала украдкой. Со страхом и надеждой подумала: а что, если витязь в самом деле не думает о той принцессе? И вообще не думает о женщинах? Если его сердце занято чем-то иным, страшным? Даже не битвами, это для него не страшно, а чем-то… Что с ним? Суров и мрачен, как древняя скала, глаза обшаривают виднокрай, все ищет бури, как будто в бурях…
Верховный хан Жужубун остановил коня на вершине холма. Дул пронзительный степной ветер, резкий и вольный, привыкший к просторам. Тучи неслись быстро, а по земле так же стремительно проносились тени, похожие на табуны скачущих коней. Сердце стучало часто, горячая кровь вздымала мышцы, колотилась в череп и требовала отмщения. Вот уже десять лет проклятый князь русов держит его сына Дюсена заложником! Но одиннадцатого не будет…
Внизу у подножия холма нескончаемым потоком двигались конные войска. Под стягом Уланбега шли отважные уланичи, равных которым нет в стрельбе из лука. Чуть левее двигаются доблестные конники из племени Степного Орла, прославившие свое имя и род хана Орлегана дерзкими набегами на соседей. Еще ближе к холму прошли на самых мохнатых и выносливых конях гелочаре, что могут сутками нестись, не меняя коней, без еды и питья, но рука их все так же сильна, а глаз остер.
По другую сторону холма двигаются войска еще девяти ханов, что приняли участие в походе. А два самых сплоченных и вооруженных войска, его собственное и отважного хана Сургена, ушли далеко вперед, захватывая казачьи заставы русов, поджигая их и захватывая малые города и веси.
Жужубун широко улыбнулся, вспомнив удачу с Отроком. Тот выгнал послов из своего города, но сам провел бессонную ночь за веточкой засохшей полыни. Рано утром незадачливые послы не успели оседлать коней, как распахнулись врата роскошного дворца, оттуда выехал на простой степняцкой лошадке всадник, в котором не сразу признали знатного правителя: в ветхом халате степняка, конь под бедной войлочной попоной, пальцы всадника без перстней, лицо осунулось, побледнело, а глаза красные и воспаленные от бессонной ночи.
Сзади простучали копыта. Верховный шаман остановил коня рядом. Одутловатое лицо с тяжелыми, набрякшими веками ничего не выражало, только по прямой спине и развороту плеч Жужубун понял, насколько доволен шаман.
— Из племени Отрока, — проговорил он, словно прочел мысли хана, — явилось только два десятка воинов, но само имя…
Хан кивнул:
— Да, имя хана Отрока стоит много! Все уже знают, что оставил богатое королевство… ну, пусть воины думают, что оставил ради Великого Похода. Эти два десятка из его племени нужно показывать почаще перед войсками. Пусть все считают, что в походе все двенадцать племен.
— Я уже распорядился, — сказал шаман.
— Тебе бы полководцем быть, — проворчал Жужубун. — Но все верно. Пусть нас одиннадцать племен, а не двенадцать — какая разница? Сейчас Киев можно брать голыми руками. И одного племени много. Шайтан, наш поход начали готовить давно! Очень! А этот таран на колесах для нашего похода повезли еще весной… И колдуна откуда-то привезли…
Шаман уязвленно сказал:
