— Но главное узнал я. Только я сумел прочесть Древнее Пророчество!
— Ты уверен, что понял верно?
Шаман ответил с некоторой сухостью в голосе:
— Я могу повторить слово в слово. Там сказано, что только хану Жужубуну дано будет разбить киевские врата.
— Хорошо, — выдохнул хан, — хорошо… Теперь скажи еще раз о моем сыне.
Шаман поморщился, уже повторял сотни раз, но ответил незамедлительно, уважая отцовское горе:
— Пророчество гласит, что десять лет твой сын будет томиться в неволе. Но одиннадцатого — не будет.
Внезапно ужасная мысль подбросила хана в седле. Даже под слоем грязи было видно, как побледнела смуглая кожа. Прерывающимся голосом переспросил:
— Ты уверен, что понял верно? А вдруг это значит, что умрет на одиннадцатом году? Среди оседлых народов болезни ходят как тучи над степью. Из-за скученности они мрут как мухи целыми племенами!
Конь под ним волновался, вздрагивал, пытался встать на дыбы. Шаман сказал успокаивающе:
— Хан, разве я когда-то врал?
— Не врал, — огрызнулся хан, — но мог же неверно истолковать? Все пророчества такие запутанные и туманные…
— Только для невежд, — ответил шаман. — Но при чем тут пророчества? Мне было видение: ты стоишь на холме у киевских высот, к тебе на красивом гнедом коне скачет твой сын… Я не думал, что он такой богатырь!.. Вы обнимаетесь, он силен, красив, свободен…
Снизу донесся многоголосый крик. В шевелящейся массе взлетали шапки, а лес блестящих клинков походил с высоты холма на вздыбившуюся шерсть железного кабана. Хан милостиво помахал рукой, а вполголоса сказал, не скрывая улыбки:
— Пусть хан Отрок теперь кусает локти!
— Да, пожалеет, — согласился шаман. — Он, когда отказывался, просто не думал, что откажется только один.
— Думаешь, если позвать еще раз, пошел бы?
— Уверен.
Хан подумал, махнул рукой:
— Не стоит. Пусть все видят, что хан Жужубун дважды в поход не зовет. Теперь — великий хан Жужубун!
Претич извелся: послы должны явиться сегодня, а великий князь все еще не хватился перстня. Беспечен, в пиршественной палате является чаще, чем в оружейной, а с воеводами разговаривает не иначе как за накрытым столом с чашей вина в руке.
Что за государство строится, где самые важные решения принимаются на совместной пьянке, на охоте, в баньке? А на торжественных приемах послам только излагается, что придумано несколькими пьяными головами! Как вот сейчас, когда то справа, то слева кто-то орет песню, с той стороны рассказывают про баб, а силач Кулига врет, как на охоте голыми руками задавил вепря из Кромского леса, — что можно решить правильно?
А князь беспечен, слишком беспечен. Пьет, ест за троих, провозглашает здравицы, принимает поздравления, обнимается то с одним, то с другим, чокается. Похоже, за эти дни так и не хватился пропажи, пьяница чертов…
Владимир, перехватив взгляд Претича, сказал ему весело:
— Ты чего мало пьешь? Не уважаешь?
И сам засмеялся своей шутке, так как Претич поспешно схватился за кубок. Отрок наполнил его до краев, даже пролилось слегка на скатерть, Владимир сказал бодро:
— Иди ко мне. Дорогой мой Претич!.. Давай чокнемся кубками, и пусть наша жизнь будет такой же чистой и ясной, как звон этих кубков, добытых в далекой земле ромеев и прочих чудищ…
Из боковой двери вышел отрок, у груди держал золотой ларец. Выступал важно, смотрел только под ноги: не гуся на стол несет, а ларец с самым главным перстнем — печатью земель киевских…
Претич вздрогнул, поспешно и с поклоном подошел, стукнулись краями чаши. Сам он старался чашу свою держать ниже, чтобы верховенство князя было даже в такой малости, но князь в последний момент дернул кубок ниже, засмеялся сконфуженному воеводе, когда из чаши Претича несколько капель сорвалось в его кубок.
Претич сказал виновато:
— Прости, нечаянно…
— Ничего, — утешил Владимир, — зато буду знать, о чем ты думаешь! Ведь князь должен знать, не так ли?
В словах князя чувствовалась глубоко запрятанная угроза. Претич не успел ответить, как за окном взвились клубы дыма, раздался истошный женский вопль:
— Горим, горим!
Гости переглядывались, начали вскакивать с мест. Владимир простер длани:
— Не беспокойтесь, дорогие гости! Кто-то спьяну опрокинул масляный светильник. Если поблизости не окажется кувшина с маслом… или греческим огнем, то затушат сейчас же. Пейте, ешьте, веселитесь!
Отрок подошел и стал справа от князя, на полшага позади. Клубы дыма пошли гуще, сизые волны вползли через окно в палату. Кто-то закашлялся. Лица гостей были встревоженными: какой масляный светильник во дворе? Заговаривается князь. Лепечет, что придет в голову. Видать, там серьезнее, чем говорит…
Владимир поднялся, взял из рук отрока ларец, запертый на хитроумный ключ и запечатанный красным сургучом.
— Боярин Претич! — сказал он властно. — На время пожара тебе доверяю самое дорогое и ценное — княжескую печать! Возьми и сбереги ее, пока мы не загасим… даже если это злоумышленники затеяли.
