— Ростик, ты уверен в том, что говорил... тогда?
Он понял ее, хотя ему уже пришлось сосредоточиться, чтобы понять, она спрашивает не о себе и не о нем даже, а о других своих детях, о том, каким будет мир, в котором им предстоит жить.
— Они идут не разрушать. — Язык у него плохо ворочался во рту, Любаня сразу же поднесла к нему большую, плоскую, как блюдечко, плошку с водой. Он глотнул тепловатой воды, продолжил: — Раньше они хотели просто подчинить нас, влить в свою систему. Теперь, после гибели пауков, они собираются только убивать. Понимаешь, они нас боятся... — Все-таки говорить было больно, его голос как-то неправильно отдавался в голове и груди. — Очень боятся. Интересно — почему?
Он попытался ответить на вопрос, который сам себе и задал, но сознание по-прежнему оставалось каким-то отмороженным, словно он заледенел в снежной пустыне, и эти женщины не выходили его, как могли бы... После напитка аймихо ничего не помогало, или дело было не в напитке, а в том, что он увидел и понял с его помощью.
— Как оказалось, очень уж вы здорово тут сражались, — почти увещевательно пояснила мама и тоже ушла. Она спешила передать кому-то, что Рост постепенно возвращается, что он не впал в маразм, как некогда Антон. Все-таки медицинского в ней слишком много, решил Рост, но не стал это мнение озвучивать, потому что рядом осталась еще и Любаня, тоже во врачебном халате.
А она вдруг показалась очень красивой... Незнакомой, таинственной, могущественной, искренней, повелительной и взрослой. Это заставляло робеть и любить ее еще больше, чем прежде. Рост протянул к ней руку.
— Я скучал.
— Привык к многоженству, вот и строишь глазки.
Она отвернулась. Тогда он попытался уснуть, а когда проснулся, стал подниматься. Нужно было торопиться, уж очень мало осталось времени, чтобы подготовиться к этой безнадежной войне.
Но еще, прежде чем проснуться, Рост понял, люди и без него работают. Причем правильно, делают то самое, что и следовало сделать.
Его выздоровление оказалось не очень-то быстрым, но уже к полудню следующего дня он приказал Ладе перенести себя в Одессу, которая становилась в этих условиях новым центром сопротивления. Лада подняла тот маленький гравилет, в котором Ростик уже привык летать и где решился занять место второго пилота, а когда одолели больше половины пути, вдруг завздыхала:
— Эх, возила я тебя, командир, по-разному... Но так возить, как сейчас, еще не приходилось... Ты бы на себя в зеркало посмотрел. — И достала из полетного планшета зеркальце величиной с ладошку, изготовлен ное на Земле.
Ростик посмотрел: да, видок был еще тот — круги под глазами, словно он только что вышел из боксерского поединка... Но его глаза так горели, что, случись ему увидеть это у другого, он бы обращался с таким человеком самым аккуратным образом. А Рост и не знал, что стал таким... маловразумительным. Он проворчал:
— Лада, ты бы вместо зеркала лишнюю обойму патронов с собой носила.
— Тебя забыла спросить, — буркнула девица в своем привычном духе, и оба разом успокоились.
Теперь Ростик очень отчетливо, уже не на прежнем своем всезнании, а просто по-человечески понял: эта девушка готовится к чему-то такому, чего ему не осознать никогда, выпей он хоть целое озеро пойла аймихо. С этим оставалось только примириться.
— Знаешь, Лада, — проговорил он вдруг, — когда я вернусь, ты по-прежнему будешь здесь.
— Куда ты собрался, командир?
— Не знаю, но я... — (как тяжело было Ростику это произнести!), — я вернусь.
— Уверена, что ты уцелеешь, — сказала Лада, и Рост понял: она думает, что он поведет за собой бойцов на новую войну и все равно вернется.
Но Рост почему-то был уверен, что все обернется иначе, не так, как думала эта вполне честная и искренняя девушка. А Лада налегла на рычаги в полную силу и вдруг совсем не к месту небрежно оповестила:
— Такая работа головой — не полезна.
В общем, она везла Ростика, словно мешок с сеном, он даже задремал немного, хотя и понимал, где и почему находится.
В Одессе на площади перед фонтаном, где от гравилетов стало тесно, его встретил Ким. Он посмотрел на Роста и до противности трезво сказал:
— Я тебя предупреждал.
Тогда Рост вспылил в меру имеющихся у него сил:
— Нюни-то не распускай.
Ким тут же ухмыльнулся, старый хрыч.
— Уверен, что слова «нюни» в Едином не существует.
От этого Рост оттаял, он вообще был склонен теперь к всепрощению, должно быть, потому что знал — это не во вред, если все идет, как идет. Скорее наоборот, без некоторой дозы зубоскальства им не выстоять. Но слишком явно показывать свое состояние не хотел и спросил:
— Ким, ты помнишь, что я говорил, когда они меня опоили?
— Ты много чего говорил, Председатель.
— А конкретнее?
— Ты не беспокойся, пришлые старцы все запомнили, потом записали для нас. И все работают как черти, чтобы соответствовать твоим... прогнозам.
