Так хотелось в этот момент сказать «вы свободны» и указать на дверь… Добавив при этом что-то вроде «вы меня отвлекаете, мне некогда, я пишу статьи». Но я придумал кое-что получше.
— Уважаемый Трофим-Душевед, — обратился я к старичку, игнорируя непонимающие взгляды Кати. — Дело в том, что вакансии душевных успокоителей в газете полностью закрыты. Но если вы четко сформулируете свою идею и, более того, соберете пятьдесят подписей ваших сторонников, мы уже сможем поговорить более предметно. Справитесь?
Старичок задумался, недоверчиво глядя на меня, потом загадочно улыбнулся и вышел из кабинета. Вернее, почти вышел… Уже в дверях Трофим-Душевед обернулся и произнес уже без дуринки, судя по всему, больше оказавшейся напускной:
— Спасибо за доверие, Евгений Семенович. Я соберу подписи!
С этими словами он все-таки покинул мой кабинет. Следом за ним я c улыбкой отправил бросившуюся извиняться Катю. А потом зазвонил телефон…
— Кто говорит?
— Слон… То есть, простите, Слонов Архип Геннадьевич. Я хочу обратиться в газету c заявлением, что меня преследуют.
— Говорите, — я оживился, уже представляя, что скоро подкину скучающей Соне Кантор настоящее детективное дело.
— Меня преследуют за мои коммунистические взгляды! Я готов сделать доклад для вашего клуба!
— Так-так… — до меня начало доходить.
— Меня преследует КГБ за мои коммунистические взгляды, — торопливо стал объяснять очередной чудик, но я прервал его.
— Подождите, но в нашей стране у коммунистической партии руководящая роль! Как вас могут преследовать за государственную идеологию?
— Вот то-то и оно! — заговорщически зашептал Слонов, и я без лишних слов положил трубку.
Кажется, я не учел этот побочный эффект гласности, и нечаянно раньше времени открыл ящик Пандоры.
Глава 20
В моей прошлой жизни я много раз сталкивался c фриками, причем не только по работе, но и в повседневности. Особенно много их появилось после распада СССР, и все списывали это на обрушившуюся на людей свободу. Мол, раньше чудаки всех мастей просто боялись распространяться o своих увлечениях, и смельчаки вроде того же Электрона Валетова были редкостью. Лица же c опасными отклонениями состояли на контроле милиции и психиатров, собственно, почему первое время казалось, будто их стало больше — во всеобщем бардаке девяностых карающая длань ослабла.
Хотя, если быть точным, первые ласточки этого общественного бедлама появились еще в конце восьмидесятых — советские граждане первое время оказались не способны отличить фрика от шарлатана. Полтергейсты, летающие тарелочки, чудовищные мутанты, экстрасенсы и маги… Имя им легион! Народ массово ударялся в эзотерику, не разбираясь, отдавал кровно заработанное мошенникам, оседлавшим человеческую наивность.
«Мю-волны», — усмехнулся я, вспомнив недавний разговор c Аглаей.
Ограничения, царившие в Советском Союзе, нельзя было назвать исключительным злом. Где-то власти действительно перегибали палку, но во многом фильтр оказался уместен — людей ограждали от пагубной информации. Просто вентиль в итоге затянули так туго, a потом столь же резко расслабили, что его просто сорвало. Все, что было нельзя, вдруг стало можно. Все, что скрывалось, выплеснулось болезненными толчками, заодно заляпав кровью и грязью хорошее. Взять тех же пионеров c октябрятами — отказавшись от них как от отрыжки идеологии, мы заодно выбросили на помойку загородные лагеря и детский досуг. Сколько неприкаянной ребятни потом сгинуло, потому что им нечем было себя занять? Вот еще один айсберг, c которым придется сразиться — подростковые банды и дележ асфальта…
И сколько еще таких ледяных мельниц я вспомню и увижу только потому, что кто-то вовремя не подсуетился и не перестал искусственно тормозить развитие общества. Я ведь обо всем этом думал, когда планировал ускорить гласность, но взять ee при этом под контроль. Научить людей критически мыслить, отделять зерна от плевел, подготовить их к правде. А вернее, к тому, что она многолика. Хотел сделать обществу прививку от лжи. Но не поторопился ли я? Не использовал ли раньше времени непроверенную вакцину? В конце концов, если говорить прямо, не сделал ли хуже?
От осознания, что я, может быть, все испортил, загубил, раздавив бабочку, и в будущем грянул гром, мне стало плохо. По-настоящему плохо, когда хочется завыть от тоски, встать, не разбирая дороги и спотыкаясь, подойти к окну, хлебнуть свежего воздуха… Я так и сделал, чуть не свернув тяжеленный стол, что-то все-таки опрокинул, зазвенело стекло.
— Евгений Семенович, c вами все в порядке? — в кабинет заглянула испуганная Валечка. — Может, вызвать врача?
Паническая атака прошла, мир снова обрел привычные краски. Непередаваемый запах советского кабинета, шуршание юбки секретарши и цокот ee каблучков, голос радиодиктора — все эти простые вещи вернули меня в нормальное состояние. Нет. Нет, я ничего не испортил. Я лишь ускорил некоторые процессы, но это и хорошо. Гной схлынет быстрее, открыв дорогу здоровой крови. В переносном значении, разумеется.
