– Да, но ведь еще и питаться отдельно приходится. Ты, небось, на это уйму денег тратишь, а так бы мы и на тебя готовили. Это ведь все лишние расходы.
– Угу…
Китти взяла вилку и принялась рассеянно постукивать ею по столу.
– Как поживает миссис Гирнек? – спросила она. – И как там Якоб? Ты его давно в последний раз видела?
Мать натянула здоровенные варежки-прихватки и полезла в духовку; оттуда вырвался порыв раскаленного воздуха, крепко благоухающий ароматом мяса с приправами. Голос матери отдавался в духовке странным эхом.
– У Ярмиллы все вроде нормально, – сказала она. – Якоб работает на своего отца – ну, это ты знаешь. Я его не видела. Он к гостям не выходит. Джордж, будь так добр, достань подставочку, кастрюлька ужасно горячая… Вот так. И слей картошку. Ты бы зашла к нему, дорогая. Он так обрадуется – а то, небось, скучает один, бедный мальчик. Тем более тебе. Жалко, что ты его так редко навещаешь.
Китти нахмурилась:
– Раньше ты, мам, говорила иначе.
– Ну, так то когда было-то… Ты теперь гораздо уравновешеннее. Да, кстати, бабушка умерла, Ярмилла мне сказала.
– Да ну? Когда?
– Где-то в прошлом месяце. И не смотри на меня так – если бы ты почаще заходила, так и новости бы узнавала раньше, верно? Хотя, по-моему, тебе все равно. Накладывай, накладывай, Джордж! А то все остынет.
Картошка слишком разварилась, но мясо вышло очень вкусное. Китти ела с жадностью и положила себе добавки прежде, чем родители доели первую порцию, к вящей радости матушки. Потом мать принялась рассказывать новости о людях, которых Китти либо не помнила, либо и вовсе никогда не встречала, а Китти тем временем сидела молча, теребя в кармане брюк маленький, гладкий и тяжелый предмет, и думала о своем.
Вечер после суда был для Китти очень неприятным: сперва мать, а потом и отец выражали свой гнев по поводу последствий. Тщетно Китти напоминала им о том, что она ни в чем не виновата, и о том, какой плохой Джулиус Тэллоу. Тщетно она клялась как-нибудь раздобыть эти шестьсот фунтов, необходимые для того, чтобы утолить гнев правосудия. Родители были неумолимы. Их доводы в целом сводились к нескольким блестящим пунктам: 1) Денег у них нет. 2) Придется продать дом. 3) Только такой самонадеянной тупице, как она, могло прийти в голову бросить вызов волшебнику. 4) Что ей все говорили? 4а) Что
Беседа завершилась так, как и следовало ожидать: мать разрыдалась, отец разорался, Китти умчалась к себе в комнату и хлопнула дверью. И только там, сидя на кровати и уставившись горящими от непролитых слез глазами в противоположную стенку, она вспомнила про старичка, мистера Пеннифезера, и его странное предложение. Пока длился спор, оно совершенно вылетело у нее из головы, и теперь, посреди охватившего ее смятения и отчаяния, казалось абсолютно нереальным. Так что Китти постаралась о нем забыть.
Несколько часов спустя мать принесла ей чашку чаю в знак примирения и обнаружила, что дверь надежно заперта изнутри ножкой стула. Она сказала через дверь – дверь была тонкая, и слышно было прекрасно:
– Я совсем забыла сказать тебе одну вещь, Кэтлин. Твоего друга Якоба выписали из больницы. Его привезли домой сегодня утром.
– Да ну?! Что же ты сразу не сказала?! Из-за двери послышался грохот лихорадочно вынимаемого стула. В щели показалось покрасневшее лицо под гривой растрепанных волос.
– Мне нужно его повидать!
– Думаю, это не получится. Врачи сказали…
Но Китти уже ссыпалась вниз по лестнице.
Он сидел в кровати. На нем была новенькая, с иголочки голубая пижама, с еще не расправившимися складочками на рукавах. Пестрые руки были сложены на коленях. Поверх одеяла стояла нетронутой стеклянная ваза с виноградом. Глаза были завязаны двумя кружочками свежей марли. На черепе отросла короткая щеточка свежих волос. Лицо осталось таким же, как запомнила его Китти: расписанным жуткими черно-серыми полосами.
Когда она вошла, Якоб улыбнулся слабой, кривоватой улыбкой:
– Китти! Быстро ты.
Девочка, дрожа, подошла к кровати и дотронулась до его руки:
– Откуда… Откуда ты знаешь, что это я?
– А кто же еще ломится по лестнице, точно бешеный слон? Кроме тебя – никто. Ты как, в порядке?
Китти взглянула на свои чистые, бело-розовые руки.
– Да. Все нормально.
– Да, я слышал…
Якоб попытался снова улыбнуться, но удалось ему это с трудом.
– Тебе повезло… Я рад.
– Да. Как ты себя чувствуешь?
– Ну, измотанным. Больным. Как кусок копченого бекона. Кожа болит, если пошевелиться. И чешется. Но мне сказали, что все это пройдет. И глазам моим уже лучше.
Китти испытала прилив облегчения.
– Как здорово! А когда…
– Ну, когда-нибудь. Не знаю…
Он внезапно сделался усталым и раздражительным.
– Ладно, забудь об этом! Расскажи лучше, что происходит. Мне говорили, что ты была на суде?
Она рассказала ему обо всем, кроме встречи с мистером Пеннифезером. Якоб сидел в постели очень прямо, и его закопченное лицо выглядело очень мрачно. Когда она закончила, он вздохнул.
– Какая же ты все-таки дура, Китти! – сказал он.
– Ну, спасибочки!
