– Нельзя, – донесся до него голос сквозь звон в ушах.
Вроде бы это был его собственный голос, хотя полной уверенности Верещагин не испытывал. Неужели он отказал Наташе Чепурной в ее невинной (по правде говоря, не такой уж невинной) просьбе? Наташе, которая в своих вполне земных джинсах, заправленных в сапоги, и в простенькой полосатой кофточке под распахнутым пальтецом выглядела если не небесным созданием, то уж никак не студенткой третьего курса. Прежде Верещагин всегда замечал ее в аудитории, не мог не заметить, но глядел на Наташу, как глядят на далекую холодную звезду. Загадывай желание, не загадывай, а прочертит небо и исчезнет – глазом моргнуть не успеешь. И вдруг она оказалась на расстоянии вытянутой руки. Как тут не потерять дар речи вместе с остальными дарами заодно?
– Нельзя, – повторил Верещагин, совместив в этом коротком слове взрослую решимость с детским отчаянием.
– Нет? – вскинула брови Наташа. – Почему?
– Потому что ты должна встречать Новый год со сверстниками.
– Должна? Никому я ничего не должна. Если вас компрометирует мое присутствие, то я могу уйти. – Наташа приготовилась развернуться на каблуках. – Спасибо этому дому, пойду к другому.
– Постойте. – Подпрыгнувший, как на батуте, Верещагин преградил путь к двери. – Конечно, оставайтесь. Никто вас не гонит.
– Спасибо, вы очень любезны, – сделала шутливый реверанс Наташа. – Это так приятно, когда никто никуда не гонит.
Верещагин, помимо воли, улыбнулся. Его улыбка расширялась, расширялась и, наконец, разошлась до такой степени, что заныли челюсти. Впору было сравнивать себя с осклабившейся акулой, да только никого глотать Верещагин не помышлял. Он сам стремился быть проглоченным, готов был сгинуть раз и навсегда, без остатка.
Приняв у Наташи небрежно сброшенное пальто, он развил кипучую деятельность, от которой затрепетали страницы раскрытых книг и задребезжала кухонная утварь. Слетела со стола посторонняя дребедень, распласталась на нем шуршащая, отдающая химией клеенка, поверх нее возникла нехитрая снедь, дополненная бутылкой вина, а завершилась сервировка раскладыванием вилок и ложек, предварительно протертых клочками газеты.
– За вас! – провозгласил Верещагин, поднимая чашку, расписанную почему-то голубыми розочками, хотя это была сущая ерунда в сравнении с главным чудом.
– За меня не надо, – отвела свою чашку Наташа. – Давайте за исполнение желаний в следующем году. Загадывайте свое.
– Уже загадал.
– Смотрите, не ошибитесь.
– Не ошибусь, – беззаботно откликнулся Верещагин, салютуя чашкой.
Потом выпивали, закусывали и говорили, говорили, говорили. Где-то гремели куранты, им вторили взрывы хохота и ликующие возгласы, трещали хлопушки, взлетали многоцветные россыпи конфетти, надрывалась музыка, пританцовывали миллионы пар туфель и туфелек, полыхали голубым экраны телевизоров, сверкали елочные игрушки, переливались струящиеся гирлянды, сияли глаза, оплывали свечи, завязывались знакомства, обрывались серпантинные ленты, бешено вращались магнитофонные катушки и турбины электростанций, бились сердца, бились фужеры, остывали блюда, накалялись страсти…
Все это было, и ничего этого не было. Для Верещагина не существовало ни времени, отсчитываемого часами на Спасской башне, ни пространства, бдительно охраняемого советскими системами ПВО. То, что находилось за пределами комнаты, исчезло, кануло в небытие. Даже сама комната отодвинулась куда-то на периферию сознания, приобретя условность театральных декораций. Осталась лишь Наталья Чепурная, она одна царила на этой маленькой сцене, самозабвенная, вдохновенная, прекрасная. Зритель был тоже один, зато самый благодарный из всех на свете…
…Затем погасла тусклая шестидесятиваттная лампочка под серым потолком и наступил полный мрак…
Его язык все смелее касался золотой капельки в мочке уха Наташи, ноздри впитывали шампунный аромат ее волос, ладони стыли от мраморной гладкости ее талии. А потом раздалось шуршание, потемки озарились голубыми синтетическими искрами. Наташа, стянувшая через голову кофточку, изогнулась, пристраивая ее на спинку стула. На обращенной к Верещагину молочного цвета спине не было ничего, кроме белой полоски лифчика.
– Иди ложись, – прошептала она. По непонятной причине, сердито.
– Ага, – простуженно откликнулся Верещагин.
Его зубы непроизвольно клацнули, когда он натянул на себя одеяло и услышал поступь босых ног судьбы:
«Шарк… шарк… шарк…»
«Вот та-ак», – пропели пружины.
– Наташка, – задохнулся Верещагин.
– Молчи, молчи.
Она упала на него, как падают на острый клинок, когда хотят умереть. Их грудные клетки хрустнули, вминаясь друг в друга. Обманутые близостью сердца бешено заколотились в попытке соединиться, но соединились лишь губы, а все остальное существовало отдельно, пока – отдельно. Какое досадное недоразумение, когда не терпится, чтобы поскорее плоть к плоти, нерв к нерву!
– Нет! – Она превратилась в клубок напрягшихся мышц. – Не-ет… – Она обрела податливость плавящегося воска.
