Тепло от огня тихонько перебегает по пальцам. Пламя впитывает слова тихой песни, пламя насыщается оттенками: медными украшениями, и песком, в котором играют дети, и яркими, сочными персиками, и морковкой, и охрой, и медово-лимонным, и янтарем, и киноварью… Пламя безумствует и хлещет через край очага, раскрывает невиданный бутон, розовеет щеками, отгибая оранжевые лепестки – и из огня плавно шагает фигурка босой девушки в обгоревшем гиматии, с круглым веснушчатым лицом.
Девушка оглядывается с недоуменной улыбкой.
Ковры. Медноволосая женщина в зеленом у очага замерла, остановив песню. В углу, небрежно отставленный, спит двузубец. Над краем колыбельки – любопытная мордочка девочки, только-только научившейся стоять.
Воин, в волосах которого осторожно сквозит седина, молча смотрит на нее снизу вверх – с корточек.
- Радуйся, Мрачный брат, - с тихой улыбкой говорит девушка. – У тебя хороший дом. Я вижу.
========== Трава под ногами (Минта) ==========
Аида маловато, да, но он же реально для нее один из многих…
- Гей! Пирра! А-ууу!
- Телефасса! Здее-е-есь!
- А где Эвника?! Где?
- А-а-а-а!
Голоса – текучие, звонкие. Сбегаются с разных сторон поляны, ручьями. Девушки перекрикиваются и смеются, разбрызгивают светлый ручеек – и он начинает подпевать в экстазе. Плетут венки. Венки и сплетни скоро наскучивают – сколько можно! – и тогда они начинают собирать душистые травы в принесенные с собой корзиночки.
Метелки тимьяна, и подмигивающий желтыми глазками зверобой, и анис, и вербена – срезаются маленькими бронзовыми ножиками, с пением связываются в пучки, складываются друг рядом с другом. Босые ноги осторожно ступают по траве: не примять бы что ценное! Травы гуляют в прятки: то раскинутся по лугу, то убредут в чащу леса – и девушки не спеша продвигаются за ними, перекликаясь с шутками:
- Великая Деметра видит, такие проказницы! Душица вон, от Гелиоса упряталась!
Младшая сестричка одной из девушек без устали бегает за травами, тараторит без умолку:
- А это шалфей? Это для жаркого, да? И еще раны промывать… А это я знаю, это душица! Это я, когда с животом, то бабушка лечила, это надо набрать… Э, жалко, лаванда тут не растет, бабушке, чтобы голова не болела… Ой, валериана, вот еще, возьмем? А это что за травка? Вкусно-то пахнет как! Эй, Пирра! Пирра! А я ее не знаю, что это за травка?!
Любопытные руки тревожат зеленые листья. Рвут, мнут, свертывают в катышки – и в воздух из ран травы брызжет свеже-сладкий аромат, чистый, манящий…
Девушки, возбужденно переговариваясь и славя великую Деметру, рвут тело новой травы. Срезают бронзовыми ножиками ее темно-зеленые косы. Отрубают и растирают в ладонях руки.
Трава по имени Минта молчит и видит сны об Олимпе древних времен.
О каменных стенах, в нишах которых прячутся перепуганные нимфы. Скрываются, шепчутся перед надвигающейся по коридорам черной тенью:
- Это суровый брат Зевса, Аид…
- Молчите, сестры… он страшен в гневе.
- Он и без гнева страшен…
Трава по имени Минта видит себя другой. Черноволосой, пухленькой, отчаянно не влезающей со своими формами в нишу. Провожающей взглядом статную фигуру юноши в пропыленном плаще.
Трава по имени Минта снит молоденькую нимфу, которая усмехается вслед фигуре, произнося:
- Да? А мне кажется, вполне себе ничего.
Подруги единодушно считали, что Минту Котициду прокляла Афродита.
Подруги, конечно, ошибались.
На самом деле Афродита, разгневанная тем, что Минта увела у нее одного из многочисленных любовников, всего лишь только явилась перед нимфой во всей красе. И провозгласила холодно:
- Отныне никто и никогда не полюбит тебя!
И дождалась недоуменного поднятия черных дуг-бровей. Удивленного смешочка. И всплеска руками:
- Так а зачем оно мне надо?!
Великая Пеннорожденная даже поперхнулась. И от гнева покраснела – ну, то есть, не совсем, а так, чтобы щечки не попортить. Обратила к ничтожной пылкие речи. Дабы ничтожная, рожденная у истоков Коцита, собрала свои мозги (явно унаследованные от матери-ослицы!) и прониклась суровостью кары. Потому что ведь никто – никто, никто! – к ней никогда не воспылает. Никогда она не увидит пламени влюбленности в глазах, никогда никто не полыхнет слепящей страстью, а разве есть счастье большее…
Когда Пеннорожденная увидела, что во время ее пылкой речи нимфа преспокойно чешет волосы и переплетает их цветами – она поперхнулась еще раз.
Котицида почесала нос и решила, что совсем уж не отвечать будет невежливо.
- А счастье у каждого свое, богиня, - сказала спокойно. – Может, мне не надо пламени влюбленности. Может, я другим обойдусь.
Киприда, кажется, ее сочла одержимой Лиссой-безумием. Или пившей из Коцита, или сосной по голове треснутой – подружки потом много чего такого приносили, что слетело с нежных уст Афродиты. Минта кивала, соглашалась. Ага, мол, ага. Как, говоришь, коровой обзывала? Ну да, а тот ее любовник все жаловался, что для него Киприда слишком костлявая. И болтливая. И глупая. И слушать не умеет. Да ладно, чего там, он просто сам ко мне в объятия сиганул!
