- Еле-еле, - отозвалась она тихо. Не в глаза, только не в глаза. Раньше лед его взгляда теплел, когда она дарила ему свои искорки – теперь льда было достаточно, чтобы затушить ее пламя, загасить целиком, домашнее пламя – такое беззащитное и хрупкое… - Очаги плюются дымом. Горят багрецом, как на пожарищах. Они знают, что сегодня будет много огня. Они знают…
Долетел рев далекого дракона – пестунки армии Крона уже разогревали небо короткими небесными струями. Аид поднял голову и мимоходом глянул в окно – туда, где должна была закипеть битвенная похлебка.
- Они знают, что главная нынче ты, - сказал вдруг негромко и спокойно. – Сестра. Побереги наш очаг. Битвы заканчиваются. Нам нужно будет куда-нибудь вернуться после этой.
Он терпеливо снес, когда она погладила его ладошкой по щеке. Усмехнулся в ответ на ее робкую улыбку, и она подумала: это просто война. Пусть только все закончится…
- У него же там этот серп, - вдруг вырвалось, прерывающимся шепотом. Посмотрела на Зевса – брат на другом конце комнаты придирчиво считал молнии в колчане. Посейдон казался беспечным, нетерпеливо топтался: «Когда уже?»
- Что мне сделать, чтобы успокоить тебя? Хочешь – исчезну?
Он подмигнул приоткрывшей рот Гестии и вновь нырнул в суету подготовки – раньше, чем она успела обнять его на прощание, сказать, что будет ждать, будет греть, будет надеяться…
Пусть только это все кончится, - думала она потом, сидя в не опустевшем дворце. По коридорам гулко разносились стоны раненых, слышались отрывистые команды кого-то – кажется, за ранеными взялась Гера присматривать… Совсем близко рокотала великая битва - безмерным телом билась о скалы, о землю, о небо. «Мы в осаде!» - кричал кто-то, захлебываясь страхом – и оружие звенело совсем близко, и где-то сдвигались с места горы, и разрывалась земля, выпуская Гекатонхейров… все текло мимо.
Пламя в очаге горело ровно и ясно, как никогда. Дарило тепло стенам дворца, делая дворец – домом, куда можно возвращаться. Куда он вернется вместе с остальными. Нет, об этом рано, хотя почему рано – обязательно. Обязательно вернется. Невидимка против Серпа Крона. Смешно (щеки вспомнили, что от улыбки на них появляются ямочки). Он вернется, и я его отогрею, рано или поздно. Ата говорила – он стал Страхом, чтобы не допустить Зевса или Посейдона. Может, так лучше. Тогда бы греть пришлось сразу двоих. А с братьями все хорошо: у Зевса дети, у Посейдона – жена. Семьи, очаги, дворцы, налитое медом, зрелое пламя. А он просто замерз – это она знала еще тогда, в утробе Крона. Потом слишком долго был на войне – откуда там очаги?! Потом слишком долго… память отозвалась болью, ядовитыми словами Геры: «Жалеешь это чудовище?! Нашла, на кого слезы тратить!»
Слишком долго, но ничего. Льды тают, раны затягиваются. Он вернется победителем – и все закончится, и тогда наконец, наконец…
Он вернулся не победителем. Когда она висла у него на шее с торжествующим девчачьим: «Я знала!» - под ее руками были напряженные плечи того, кто в битве и ждет противника. На миг он замер, когда она шепнула: «Я сохранила пламя!» - потом приподнял ее, покружил, шепнул: «Хорошо» - и угол губ дернулся, силясь изобразить усмешку, но ее не было, губы хранили отпечаток немого крика… боли от Серпа Крона.
«Просто устал, сестра, бой был долгий, это ничего…» - правдивая ложь в глазах, Ата в красках расписывала, какой он умелый лжец, ее ученик.
Она пролепетала что-то про пиршественный стол, улыбалась, скрывала растерянность, он кивнул и позволил себя утащить, и был пир, и огонь в очагах горел ровно и победоносно, и Зевс и Посейдон смеялись, вздымая чаши, и она не могла понять, глядя на лицо своего старшего брата: неужели битва еще не кончилась?!
- Ты выбрала не тот смысл, - с сочувствием сказала ей перепившая на пиру Ата. Сказала правдиво и благодушно, разомлев от обильной еды и славословий. – Если хочешь остаться с ними – не тот смысл. Зачем им теперь тепло? Они победители.
- Разве победителям не нужен дом? – спросила она, бездумно вертя в пальцах золотой кубок.
Ата хмыкнула, прикрыла рот пухлой ладошкой в изящном зевке.
- Ты ведь никогда не видела, как горит пламя в золотом очаге, правда? Увидишь.
Гестия не ответила. Гестия ничего не успела сказать, когда на завтрашний день брат ушел в следующую битву: держать Тартар, вечность. Просто, как все остальное – строить ли крепости, убивать ли предателей. Просто взял на себя самое грязное, самое мерзкое, то, от чего не избавиться и не излечиться – чтобы жили остальные. Чтобы дышали остальные.
Чтобы их стены были полны тепла.
Он ушел как-то быстро и незаметно, и Гестия опять не успела. Сказать: «Какой же ты после этого Гаситель Очагов. И не бойся, брат, я не подведу. Я видела – для чего ты сделал это. Может быть, я видела даже то, чего ты не видел в этот момент.
Их очаги будут гореть. Будут!»
