Только где тебе, олимпийка. Небось, засматриваешься на смазливого Аполлона, наплевав на то, что тебя любит эпоха во плоти? Ничего, если мы увидимся – может, я тебя даже поблагодарю. За то, что оттолкнула его так, что он оказался в моих объятиях (чем ты его так, кстати?! Он молчит, но это что-то потрясающее, я знаю. Сказала о мере своей ненависти напрямик?)
За то, что позволила мне его привязать к себе узами, прочнее твоих.
Когда он собрался, она со смешком перекинула ему в руки шлем. Подошла – окутала запахом своих волос, потерлась носом о плечо.
- Придешь сегодня как всегда?
Он не стал говорить мерзостей на прощание.
- Приду раньше, - ответил, словно решившись на что-то – и оставил ее на поляне, прижимающей руки к груди.
Впитывающей неразбавленный, чистый восторг.
…Персефону она встретила ласковой, довольной улыбкой. Та шагнула на поляну вскоре после мужа, и Минта была этим довольна. Наконец выпала возможность – посмотреть: какая она, эта девчонка. Зеленый хитон, медные кудри по плечам, стиснутые, побелевшие пальцы – да, мужчины вечно влюбляются в тех, кто их не стоит. Хтоний – это особенно: ну, где ж она ему пара?!
- Ты заигралась, нимфа. Ты посягнула на то, что принадлежит мне.
- Всего лишь на то, что ты вышвырнула, олимпийка, - откликнулась Минта спокойно. – А я подобрала. Желаешь обратно попросить?
- Просить могла Гера, - Персефона ступила ближе. – Афродита. Амфитрита. Да, я знаю тебя, тварь.
- Так уничтожь меня, - ласково предложила Минта, играясь прядями волос. Бросила взгляд – насмешливый, уничижительный. – И вызови гнев того, о ком говорят шепотом. Он ведь хорошо умеет карать, правда?!
И – подалась назад, вдруг осознав, почему девчонка смотрит на нее именно так. Не только с гневом. Не с бессилием, не с яростью…
С холодным предвкушением Владычицы.
- Ты что же, - в звенящей тишине почти нежно спросила Персефона и ступила еще один шаг, - полагаешь: я его боюсь?!
Минта поняла, что все кончилось. Крик родился внутри, прокатился горячей волной к горлу, она сама не слышала себя, тупо глядя в зеленые омуты, наполненные яростью. Пятилась задом, по-крабьи, обрывала ногти о камни, а в ушах плавало только одно: дай мне жить! Дай мне жить!!!
Она выкрикивала это вслух, бессвязно, хрипло. Молилась про себя: пусть бы он пришел, заслонил. Клялась, что уйдет, что скроется, что это не она, что это все он, извивалась и захлебывалась слезами, потому что жизнь – благословенная, полная наслаждений, невообразимо прекрасная – вытекала сквозь пальцы, отступала прочь перед каждым шагом зеленоглазого возмездия, и запоздалое прозрение полосовало наотмашь: она достойна его как никто другой. Она достойна… мужа…
- Дай мне жить!!!
- Да, - услышала она полный предвкушения шепот – и зажмурилась, но все равно видела легкую, мечтательную улыбку, - я дам тебе жить. Вечно.
И пальцы начали кривиться и выворачиваться, расти вверх, привязывая ее к земле внезапно появившимися корнями. Она рванулась, но волосы предали ее – устремились к травам и взметнулись темно-зеленой порослью со сладким запахом. Она кричала – а через тело, отбирая у него соки, росла все та же неумолимая трава.
И в агонии она поняла, что у травы будет ее имя.
Последнее, что она увидела – склонившуюся над ней Владычицу с бронзовым ножиком. Срезающую стебли травы с ее именем.
Крик без остатка потонул в горле, пропоротом зеленой порослью.
- Запомни, - услышала она перед самым концом, - он – мой.
Потом пришли бесконечные болезненные сны.
Девушки рвут ее пальцы… отщипывают кусочки волос, дергают груди. Варят в котелках, от которых поднимается ароматный пар. По всей Элладе – там, куда упали семена.
Трава по имени Минта вздрагивает от боли. И снова снит – спальню с зажженными факелами, прозрачный отвар из себя самой в ладонях коварной царицы, издевательский шепот:
- Что же ты не пьешь, царь мой?!
Застывшее, на миг дрогнувшее от гнева лицо Владыки. Ее крик:
- Тебе было мало? Мало меня?! Захотелось разнообразия, как Зевсу? Можешь пойти и полюбоваться на свою нимфочку – если, конечно, среди трав отыщешь. И со всеми остальными – слышишь, с каждой! – будет то же самое. С каждой, слышишь?! Можешь карать меня, но – с каждой! И если ты хотя бы попробуешь… посмеешь…
Крик, заглушенный его рывком навстречу. Не пощечиной – поцелуем. Одним, вторым, десятым…
Трава с именем нимфы дрожит на ветру – не хочет снить спальню Владык, переплетенные пальцы, смятые простыни, чашу с остатками раствора, забытую и треснутую, выброшенную на пол…
- О-о, Владычица!
Девушки хором лепечут что-то невнятное. Склоняются перед еще одной – шагнувшей на лужайку.
В зеленом хитоне. Медноволосой, улыбающейся.
Безбоязненно ступающей босыми ногами по зеленому ковру. Сминающей темно-зеленые, сладко пахнущие стебли.
Минта склоняется, стелется, брызгает соком – истекает кровью своей вечной, проклятой жизни.
Трава под ногами победительницы.
========== Только взглядом (Макария) ==========
Вновь мало Аида, зато это компенсируется кое-чем и кое-кем другим. Надеюсь)
Пир был оборотнем.
