Бабушка будет тогда плакать. Она это очень часто делает, особенно когда мама с Макарией приезжают, еще чаще (и больше, всеми дождями) – когда уезжают обратно. Макария пока еще не нашла ответ на вопрос – почему бабушка плачет, а сама Деметра говорит: «Потому что когда очень любишь – трудно отпускать от себя».
- Мой папа не плачет, - с достоинством сказала Макария в ответ. – А отпускает же на восемь месяцев.
Деметра тяжко вздохнула и прикрыла глаза, как будто пыталась что-то удержать во взгляде. Макария много раз пыталась рассмотреть – что? Видела глупости какие-то – как будто бы пир, прикрытый темной тенью давней боли, скрытый за попытками казаться веселой…
Бабушка ласковая, щедрая и добрая. Только очень наивная. И не любит слушать про подземелья. Наверное, она любит сажать цветы: каждый раз, как Марпесса, волоча ноги, возвращается с Макарией с прогулки, бабушка смотрит на лицо нимфы – и предлагает внучке: а давай цветочки выращивать?
Макария соглашается, потому что Деметру это радует. И потом можно будет вырастить в подземелье – показать маме, это ее порадует тоже.
А еще отцу, только она пока что не поняла, какие ему нравятся цветы.
Может, как и ей самой – никакие особенно не нравятся?
Макария, когда выращивает цветы, все время отвлекается на свои мысли, а эти мысли – прямо как змеи, которые в Стигии. Как поползут в разные стороны – только следить успевай.
- Зачем ты выращиваешь такие багряные, детка? Они как кровь или огонь…
- Ой, это я так, нечаянно… - просто подумала, что отцу понравятся цветы, похожие на Флегетон. – Бабушка?
- Да, милая?
- Ведь цветы так коротко живут. И потом умирают…
- Чтобы дать жизнь другим, моя милая…
- Да, только иногда их срезают. Или рвут. Им больно, когда их рвут? Заплетают в венки, или, или…
В глазах у Великой Деметры – испуг: как ответить?! Нимфы каждый день убивают цветы, сплетая их в венки, выстилая дорожки под босыми ногами. Пускают по воде ручьев.
- Я буду рвать их аккуратно, - старается сделать лучше Макария. – И петь, чтобы они умирали без боли…
Улыбка застывает на губах Деметры – двумя трепещущими лепестками.
Вечером, когда Макария возится в саду, тихо напевая что-то веселое в головки цветов, приходит мать. Обнимает мягкими руками, обволакивает волосами, смешивая огонь с огнем, окутывает сладким ароматом нарцисса.
- Не надо говорить с бабушкой о смерти.
Макария мать любит, но некоторых слов ее не понимает. А в объятиях сидеть приятно, и не хочется задирать подбородок, чтобы увидеть взгляд.
- Разве бывает жизнь без смерти?
С мамой приятно, с ней можно говорить о чем угодно, даже об отце, о котором вообще почему-то никто не хочет говорить. И досыта вспоминать подземный мир, где – это жалко – нет звезд и светлячков. Темный, полный тайн, недосказанности, манящий многообразием растворенных в воздухе улыбок, колдовскими огнями, словами с пропастью смыслов…
- Это две разные стороны. Две разные половины, - материнские руки баюкают, и Макария с удовольствием отдается этому ощущению, - Это очень трудно – когда жизнь расколота на две половины. Это… очень…
- Тогда я сделаю так, чтобы моя жизнь была цельной. Хочешь, мама?
Мама, конечно, хочет. Мама хочет дочке самого лучшего, потому обнимает еще крепче.
Макария тихо сопит в мамино плечо и думает: чтобы жизнь стала цельной, мне не хватает еще одних рук. Меня обнимает только весна.
Но отец – в подземном мире, недосягаемый и неуловимый, как подземный мир.
Читать взгляды отца Макария пока что научилась плохо. Знает только: он радуется, когда они с матерью опять спускаются – на четыре месяца. Встречает их колесницу. Сильными руками снимает дочь с нее.
И ускользает, неведомый и почти чужой, Владыка Подземного Мира, давший ей жизнь и умение читать взгляды. У Владык много забот: судить тени, решать дела подданных, осматривать свои владения.
Мать говорит о цветах, об Олимпе, о солнце, о своей свите, о смертных и дальних краях – ее можно спросить о чем угодно. Отец говорит мало или не говорит вовсе, только смотрит, и в глазах у него – глухая, силой воздвигнутая стена, за которую обязательно надо пробиться. Ну, или пролезть.
Потому что Макарию очень интересует все, что скрывается за запертыми стенами.
Поэтому за советом она идет не куда-нибудь – к Танату Жестокосердному.
Отцова посланца трудно застать в его дворце. Он все больше на поверхности: отнимает жизни своим клинком. Макария подумала о клинке, посмотрела на ладошку и вздохнула: мать не разрешала заводить меч. А ей хотелось давно, с того самого пира, и непременно такой же, с лезвием, поющим под пальцами.
