Пламя факелов недоуменно мерцало, бросало страстные отблески на базальтовые стены. Пламя качало головами: недоумевало, что нужно двум теням: высокой, широкоплечей, и хрупкой, девичьей. Тени мягко пригибались, уклонялись, то подаваясь навстречу друг другу, то отходя на позиции, под бесконечный звон клинков.
Тени молчали.
«Здесь сильнее. Хорошо! Не подставляй удар под прямой. Обтекай! Ускользай! Теперь атака. Сверху. Выпад. Хорошо».
Волосы рыжее пламени полыхали в воздухе – дополняли черноту других волос, схваченных царственным венцом, но таких же растрепанных.
«Я никогда ничего не выберу. Я еще не знаю, как я это сделаю – но я навсегда останусь на поверхности. И всегда буду в подземном мире. Жизнь и смерть – не разные стороны. Это единое целое. Я хочу быть цельной, отец, а для этого мне не хватает подземного мира. Не хватает… тебя. Потому что можно ли увидеть подземный мир по-настоящему, когда рядом с тобой нет его Владыки?»
«Ты хочешь увидеть его за четыре месяца?»
Странный поединок. Поединок ли? Может, танец? Может, здесь, в подземном мире – все танцы такие, только с мечами, только с плотным сплетением взглядов?
«Мать уже знает: после того, как мне исполнится двенадцать, я перестану возвращаться с ней. Буду наведываться на поверхность часто… но реже, чем раньше. Ты покажешь его мне?
Не забывай, я ведь все-таки – подземная…»
Стена дрогнула под напором изумления. Медленно рассыпалась в прах.
У выхода из зала их ждала Персефона. Ласково улыбнулась взмокшей и довольной дочери – потрепала по волосам. Потом тихо вздохнув, прижалась головой к плечу мужа.
- Она твоя дочь, - тихо донеслось до Макарии из-за спины, - ты зря пытался защитить ее от этого.
Отец молчал, и в молчании было все, что должно было быть – и что будет дальше: поездки на черной колеснице, и тренировки в зале («Отступи! Взмах! Уходи от удара! Открылась сбоку!»), и немногословные вечера на берегу ревущего Ахерона, и визиты во дворцы к подземным, и пиры, на которых она помогала встречать гостей, и мимолетные разговоры взглядами – обо всем, от Титаномахии до участей теней…
И тонкая намеченная тропка, уводящая к судьбе, которая наверняка была предсказана давным-давно неведомой прорицательницей, ныне давно умершей (иногда она снилась Макарии, почему-то всегда в виде девочки со светлыми, затуманенными видениями глазами). К тронному залу, в котором соберется гудящее от волнения царство. К дню выбора («Цветами будет повелевать?» - «Да нет же, целить!»)
К певучим словам, за которым – пропасть подземных смыслов.
- Танат Жестокосердный, я вызываю тебя!
Пляски начались давно и основательно. Макария слушала песни, смотрела на танцы. Улыбалась мягкой улыбкой, думая о своем – она к этому давно привыкла. Кажется, она сейчас еще что-то сказала Афродите. И пошутила о своей брачной ночи с Гебой.
Фигура ее жениха отчетливо выделяется среди олимпийских гостей. Потому что гости его сторонятся. И потому что смерть должна быть одинокой. Ей повторили это три тысячи раз, и всякий раз нарывались на недоуменное пощелкивание золотых ножничек в ответ – мол, а они как же?
Танату пришлось обрядиться в белый хитон – традиция – но кажется, что хитон все время старается посереть в тон стенам. В русых, мертво текущих на плечи волосах – свадебный венец, ничуть не оживляющий бледности лица.
На золотом поясе зловеще покачивается черный клинок.
Суженый ловит ее взгляд, делает скользящий шаг – и оказывается рядом меньше, чем за мгновение.
- Сбежим? – весело предлагает Макария, не обращая внимания на то, как бедная Марпесса давится своим вином от такого пренебрежения традициями. Хотя, может, оттого, что это Танат стоит в двух шагах. – Тебе на сегодня уже хватило.
Холодные пальцы скользят по щеке, касаются подбородка.
- Я украл дочь своего царя и внучку Зевса. Я могу потерпеть нескольких чужаков в своем доме.
И сумрачно смотрит на Гипноса, который как раз…
- Гермес, допивай быстрее! Была у меня теория, что если Убийца наденет белое – у нас тут своды рухнут… о, видишь… ик! Все уже качается!
- Ага, - насмешливо шепчет Макария, наблюдая, как олимпийки быстро вплетаются в круг танцующих – только бы рядом не стоять, - потерпеть, чтобы потом сполна насладиться законным трофеем.
В серых глазах вспыхивает опасная смесь голода и нетерпения. Макария чувствует, как отзываются алым огнем щеки.
- Только не целуй меня сейчас, - говорить вслух неудобно, но с другой стороны – если высказывать то, что в глазах, это уже совсем неприлично. – Иначе мне придется стащить шлем у отца и использовать его с фантазией.
Уж Танат-то понимает, что это совсем не шутки. С Макарией вообще сложно разобрать, что шутка, а что нет. Наверное, думает Макария, у бога смерти немного страшных воспоминаний, но то, как я потащила его к Владыкам после нашей первой ночи – занимает среди них место.
Отец тогда смерил взглядом, полным тяжкого предчувствия, и приподнял бровь. Мать увидела припухшие губы дочери и поднялась с кресла, уронив вышивку. Танат каменел за спиной, кажется, готовясь закрывать Макарию собой от родительского гнева.
