Только вот мир клокочет в висках – исходит на злобное рычание. Тянет за плащ, подталкивает в спину: вставай, Владыка! Карай, Владыка! Они собрались посягнуть на твое! Дело не в глупости – дело в наглости. Двое смертных героев возомнили себя равными тебе. Они думают, что вправе прийти – и требовать у тебя!
- Они приносили жертвы, перед тем как спуститься?
- А как же.
- Кому?
- Мне, - виновато хихикнул вестник. - А еще Громовержцу и Аресу и почему-то Аполлону…
Гермесу – если придется воровать, Аресу – если придется драться, Зевсу – чтобы брата усмирил…
- Аполлону?
- Чтобы прославил их подвиг в песнях. После смерти, значит. Тесей же не дурак – понимает, к кому идет…
Дурак. Если понимает, но все-таки идет.
- Эвклей!
Он не явился посреди зала: пришаркал из боковой двери. Смачно обсасывал мосластую кость.
- Чего?
- Пусть приготовят пиршественный стол. Я встречаю высоких гостей.
Свита замерла, не дыша от такого коварства.
…и впрямь оказались высокими. Рослыми. Статными. Сильными. Неуловимо схожими между собой: гордо вскинутые головы, блестящие доспехи, вызывающе торчащие бороды, нарядные хламиды поверх медных панцирей…
И взгляды, в которых нет и толики страха.
Лапиф Пейрифой – красавец с львиной гривой и застарелым шрамом на щеке – раздувает широкую грудь, хорохорится и с разочарованием посматривает на пустое место справа от меня: запал пропадает зря, если предмет твоих мечтаний не может оценить твоей отваги.
Темнокудрый Тесей, изрядно смахивающий на молодого Посейдона, красиво откидывает волосы – не укротить никаким обручам. Рука как бы случайно ложится на рукоять отцовского меча. Вся поза так и гласит: «Прокруста победил, Синида победил, Минотавра победил – надо будет, и тебе, Владыка, наваляю».
И – перемигивания, переглядывания: «Видал?» - «А то!» - «Навстречу вышел!» - «Да еще бы!»
Я и впрямь встречал героев перед своим дворцом: небось, не просить явились. Свита толпилась позади. Свита намертво помнила мою маленькую просьбу: оскорблениями не кидаться, клыки не демонстрировать, показывать почтение.
Геката и Танат, как не умеющие изображать почтение должным образом, остались во дворце.
- Радуйтесь, могучие! Давно мой мир не посещали такие славные герои! – знакомый тон, помню его по Титаномахии. Людоеды-великаны, когда я к ним явился с переговорами, таким же тоном заявили: «О, давно свежатинки не было». – Я наслышан о твоих подвигах, племянник. И о твоей свадьбе, о великий Пейрифой. Принимать вас в моих чертогах – честь для меня!
Подземные в дружном восхищении. И в испуге. Нет, они, конечно, восхищаются игрой своего Владыки, а испуганы – потому что сроду меня таким дружелюбным не видели. Но героям этого знать необязательно. Герои приосанились еще больше, упиваясь моментом: стоять среди подземных чудовищ, без страха сверху вниз взирать на Эмпусу, сыновей Гипноса, Немезиду…
И, между прочим, Тесей даже на полголовы выше Владыки. О красоте вообще говорить не стоит.
- Радуйся, Гостеприимный! – гляди-ка, сделали одолжение, обогрели улыбкой. Я не прав, Тесей не похож на Жеребца. Он похож на Владыку Посейдона. – Весть о чудесах твоего царства дошла до нас. Разве могли мы не увидеть…
- И еще у нас дело, - лезет лапиф, но Тесей, который в церемониях разбирается получше, тычет друга в бок локтем.
- Что толку называться Гостеприимным, когда к тебе спускаются разве что тени? Будьте же моими гостями. Расскажите о своих подвигах, спойте песни среднего мира. Мое царство плохо одним: в нем бывает скучновато.
Подземные тут же проваливаются в скорбь. На физиономиях – тоска, Мнемозина с отвращением глядит на стилос. Позади кто-то из Кер со стоном: “В Тартар от скуки провалиться можно!” дерет на себе одеяния.
Даже Жеребец бы уже понял, что над ним издеваются, а герои – ничего, нет. Принимают мое гостеприимство, о котором в среднем мире шепчутся с ужасом. Следуют за мной по коридорам дворца, с любопытством оглядывают фрески. Грозно зыркают на свиту: “Боитесь?!” “Ой, боимся, боимся!” – прячутся за колонны подземные. “Точно боитесь?!” – “Ой, мамочки, сейчас нас всех тут как Прокруста с Минотавром…!” – “Ну и бойтесь”.
Мир смеется. У него вообще-то довольно давно не было поводов. Орфей со своей музыкой потопил его в земной горечи. Эти двое со своей глупостью одаряют мир здоровым земным смехом.
- Владыка… а где же твоя жена, прекрасная Персефона?
- А? В своем саду. Женщины любят цветочки.
- Цветочки и героев, - под нос себе напевает Пейрифой, и даже Ананка за моей спиной скисает со смеху.
Харон не берет у теней оболов – хихикает в бороду и отмахивается веслом – мол, погодите, только дух переведу. Цербер унял вечную ярость, насмешливо порыкивает под нос. В Стигийских болотах и на Полях Мук тоже какое-то нездоровое оживление, и у себя во дворце усмехается вместе со всем подземельем Стикс…
Когда мой мир смеется – это для кого-то дурное предзнаменование.
Но некоторые герои предзнаменований не видят в упор.
