Бывают каникулы, которые и каникулами не назовешь – язык не поворачивается. Осенние каникулы на День всех святых как раз такие. Темнеет рано, окна в домах закрыты, даже болтать не хочется – угнетает тяжелое чувство траура, скорби. Холодные оконные стекла с наступлением темноты запотевают, их ясную гладь заволакивает влажной дымкой. Слезами стекают капли. Тень печального праздника омрачает всю неделю[30].
Антикварной лавки Поля больше не было, и Моне казалось, что все ее предали. Уже давно было условлено, что в осенние каникулы она поедет в Рим к Лили, да не просто поедет, а полетит на самолете, что сулило еще больше радости. Но обещанная поездка почему-то откладывалась на неопределенный “следующий раз”, и это было очень обидно. На самом деле родители Моны умирали от страха при мысли о том, что она может потерять свой талисман, Камилла даже перевесила его на новую леску с крепким замочком. Отпустить дочь одну в такую даль для нее было немыслимо.
Мона лежала на полу в своей комнате и смотрела в потолок. В проступавших на его поверхности пятнах сырости она увидела какую-то инопланетную карту и теперь придумывала названия стран и народов, представляла себе, во что одеты эти люди, как они выглядят (карлики или великаны), сочиняла историю жестоких войн и заморских завоеваний, грандиозных битв и, главное, счастливых примирений. Причем, сама того не замечая, рассказывала эти небылицы вслух.
В комнате все изменилось. Когда она убрала из нее свои детские вещицы, освободилось много места, и она перетащила сюда много всякого добра из отцовской лавки. Так что теперь тут был веселый кавардак. Кое-где еще валялись одежки и школьные тетрадки, но все вместе было похоже на кладовку с сокровищами. Среди прочего выделялся проигрыватель Поля, на котором Мона время от времени слушала какую-нибудь песню Франс Галль. Был тут и старый знакомый – еж-сушилка для бутылок, который когда-то Мона ненавидела, а теперь подвесила к потолку на леске (вроде той, на какой висела ракушка у нее на шее). На книжные полки затесалось несколько старых коллекционных книг. Там же стояла чудом уцелевшая после продажи фигурка Вертунни – пастух, перебирающий струны лютни. Скорее всего, Орфей. На стенах по-прежнему висели афиша выставки Сёра, шуточный рисунок, который Моне подарила задорная студентка, копировавшая “Мысль” Огюста Родена, и, разумеется, фотография ее с Анри перед музеем Орсе.
В соседней комнате зазвонил телефон Камиллы. Она ответила, и по торопливому беспокойству в голосе матери Мона поняла: она говорит с дедушкой. Камилла нервно расхаживала с трубкой в руках и чеканила: нет, нет, нет! На что это она не соглашалась? Не надо было долго думать, чтобы понять, что происходит. Анри уговаривал Камиллу отпустить Мону из Монтрёя хоть на несколько дней. Она выскочила в коридор и приникла ухом к стене. В конце концов мама, кажется, сдала свои позиции.
– Ну ладно, ладно, – повторяла она теперь.
А через несколько минут повесила трубку и громко сказала:
– Мона, я знаю, что ты там и все подслушала!
Мона хитро засмеялась и вернулась к себе. Тут же к ней пришла мама. Да, ей можно ненадолго уехать. Да, Космоса можно взять с собой. Действительно, если Анри будет следить за Моной, ей не грозит опасность.
– Дедушка попросил меня передать тебе вот эти слова Сезанна. – Камилла записала их на бумажку и теперь прочитала: – “Лувр надо постигать через природу, а природу – через Лувр”. Я не очень поняла, в чем тут дело, но он хочет показать тебе гору Сент-Виктуар.
– Ура! Какое счастье, мамочка! Спасибо!
– Но ты будешь очень осторожна. Понятно? Покажи-ка мне застежку на леске…
Анри и Мона скучали по общему секрету. Это было так здорово, так важно – иметь внутри большого мира свой особый, куда никому нет хода. И так грустно взять и расстаться с этой параллельной жизнью. Быть может, чтобы распроститься с ней, нужно отправиться в путешествие? Быть может, это и есть тайная цель их поездки? Возможно.
Сидя рядом с дедом в скоростном поезде, Мона заметила, что он не читает, а, кажется, о чем-то напряженно думает. Моне захотелось стереть с его лица озабоченное выражение. Для этого она решила показать ему, что лежит у нее в кармане.
За пятьдесят две среды она под его руководством познакомилась с пятьюдесятью двумя произведениями искусства. Однажды на день рождения ей подарили колоду из пятидесяти двух пластиковых карт, и она захотела наклеить на обратную сторону каждой по изображению этих картин, рисунков, фотографий, скульптур, инсталляций. И выполнила задуманное. Вот эту колоду она и взяла с собой. Но не дала деду в руки, а как ни в чем не бывало положила перед собой на столик. Анри, конечно, стало любопытно.
– Что это, Мона?
– Моя колода карт. Я наклеила на них все, что мы с тобой посмотрели.
– Ты хочешь сказать, что подобрала к каждому из пятидесяти двух музейных экспонатов символически подходящую карту?
– Думаю, да.
