Мона распростилась с доктором, но все еще думала о его словах. И вдруг просияла. Она поняла, зачем дедушка стал водить ее в музеи, в чем заключался смысл всех походов, начиная с самого первого: он хотел, чтобы, глядя на сокровища, которые он отобрал для нее, она создала у себя в голове архив из этой красоты, который стал бы для нее неисчерпаемым запасом радости и красок, если бы она однажды действительно ослепла.
После самого первого посещения Лувра прошел целый год. Мона за это время так повзрослела, что сама себя не узнала бы в той девочке, которую Анри привел за руку к фреске Боттичелли. Эти две Моны были очень близки друг другу, но и очень друг от друга далеки и совместиться могли бы не раньше, чем закончится подростковый возраст, однако их роднило нечто принципиально важное: в душе у каждой путеводным маяком возвышалась монолитная фигура Анри, обожаемого деда. Вот он, неимоверно элегантный, рядом с Моной у входа в Бобур, и по его лицу можно угадать те грустные слова, которые он сейчас произнесет как не подлежащий обжалованию приговор:
– Это последний раз, Мона.
Возразить нечего – Мона и сама это знала. Но что-то надо было сказать или сделать, не для того, чтобы нарушить неловкое молчание, никакой неловкости не ощущалось, а потому, что в этих обстоятельствах, Мона была уверена, следует вести себя как-то особенно. Они бродили по залам Бобура, держась за руки. Пока не набрели на картину Пьера Сулажа. Названием ей служила дата создания – 22 апреля 2002 года. Тут-то Мона и почувствовала, что готова подобающим образом ответить на трагическую фразу деда.
– Если сегодня последний раз, – храбро сказала она, – то говорить буду я.
Анри созерцал картину. Мона могла бы спрятаться у него за спиной, заснуть или упасть прямо в музейном зале без сознания, он бы и не заметил, настолько он вошел в роль зрителя, предоставив Моне быть гидом и посредником. Ей же мерещился в туманных разводах картины запечатленный в памяти восхитительный образ ее кумира с гладко зачесанными волосами и горделивым выражением лица. Она вспомнила миф об Орфее и Эвридике и подумала: а что, если сейчас дед обернется и ей придется вернуться во мрак. И еще одна неожиданная мысль пришла ей в голову: хорошо бы когда-нибудь полюбить и стать любимой так же, как любили друг друга Анри и Колетта. Прошел час. Точнее, шестьдесят три минуты. Наконец Анри резко обернулся. Мона была тут – одновременно крохотная и гигантская. Она набрала воздух и уверенно, с видом знатока заговорила:
