— Года сказываются, Худасита, и работа на побережье.
— А вот по разговору — тот же…
Она вышла в другую комнату, служившую спальней, и принесла какой-то предмет, спрятав его под фартуком, а затем с решительным видом, словно выполнение долга побороло чувство стыда, поставила на стол. Этим предметом оказался большой эмалированный ночной горшок немецкого производства; дно горшка было двойное. Всякий раз, когда Табио Сан появлялся здесь, она напоминала ему инструкцию — хотя ничего не было проще этой инструкции.
— Если услышите, что в дверь стучат, прежде чем пойти открыть, используйте его…
— Не смеши меня!
— Используйте его!
— А если позовут не меня и мне надо быть наготове?…
— Используйте его! Ваша обязанность — иссс… пользовать его…
— Ладно, честно говоря, при одной мысли о том, что нагрянула полиция, я, конечно же, его использую… и океаны покроют материки… ха-ха-ха!.. — расхохотался он и обнял ее. — Ну, как ты поживаешь, Худасита?… Ты даже не обняла меня!
— Смотрите, еще ребра поломаете! Это вас надо спросить, как вы поживаете, а что касается «кума», — показала она на горшок, красовавшийся на столе, — так лучше держать его полным, если есть какие бумаги, пусть будет собачья моча, пусть Бласко его наполнит, хотя он настолько стар, что даже для этого непригоден…
— Пусть будет хоть самого дьявола… лишь бы не нашли переписку, Худасита!
— Когда заберете оттуда письма, я отмою его кипятком с щелочью и креозотовым мылом. Больше так оставлять нельзя — воняет…
— Эх, горшок-то не простой… мыть его нельзя водой!
— Смотри-ка, даже стихами заговорил!.. Однако если его не мыть и не оттирать губкой с песком, то весь дом провоняет, как матрас паралитика!
— И все же, пусть будет так, для безопасности…
— Преувеличиваете…
— В таких делах я предпочитаю преувеличивать, ты знаешь.
— Может, вы и правы. Если бы мой сынок так остерегался, им бы не удалось его схватить. Уже шесть лет миновало, как его расстреляли. Шестерых в тот день расстрелял Зверь… Ах, за эту кровь еще надо отомстить… видит бог, надо отомстить!
— Ну, «кума» уже можно выставить вон, бумаги я достал!
Худасита, вдова Мужа, как шутливо называл ее Табио Сан, убрала таинственный горшок с двойным дном для хранения документов, который открывался и закрывался автоматически, — некое подобие сейфа.
— Все пакеты, — пояснила Худасита, — поступили в мешках с золой, их приносил человек, лицо которого мне еще ни разу не удалось разглядеть, так оно измазано. Ну вот, этот человек заглядывает сюда вечером, собственно, уже ночью. Где бедняки живут, там рассветает и вечереет быстрее, чем в кварталах богачей. Не припомню, рассказывала ли я вам. Выглядит он, как выходец с того света, как душа какого-нибудь угольщика, принесшая в своем мешке пепел мертвеца, и говорит так мало, что если бы не приходилось обмениваться паролем, так я ни разу и не услышала бы его голоса. Вот в последний раз он сказал мне всего несколько слов: «Сеньора, советую вам просеять золу из этих двух мешков, я ставлю их отдельно, и сохраните то, что найдете там…»
— Так и сделала?
— Конечно. Чего мне стоило достать подходящее сито, лучше не рассказывать. Заказать бы его, да просят слишком дорого. В конце концов устроилась, как смогла, — взяла в долг. И на сите, точно блохи, остались кусочки металла, они оказались буковками. Ну и работенка! Пришлось просеять два мешка золы. Не знаю, право, принесет ли еще.
— Вот как раз это я и хотел узнать. Где находится шрифт?
— Здесь. А сейчас читайте ваши письма.
Рука Сансура без колебаний потянулась к пакету, по его предположению, от Малены, — и он не ошибся.
Первую, вторую, третью странички проглотил залпом. Отчет был полный. На этот раз, если все пойдет так, как задумано, он может лично обсудить с ней выводы — слишком оптимистические и рискованные. Среди других сословий выделялось своей покорностью и безропотным подчинением властям учительство, привязанное к государственному бюджету нищенским жалованьем, но вместе с тем — и быть может, именно поэтому — среди учителей более всего ощущалось недовольство. В этом Малена была права. Оставалось установить, насколько глубоким было это недовольство, и не связано ли оно с какими-то личными мотивами, и не ограничивается ли оно только словесными протестами.
Хозяйка дома вынесла «кума» и, вернувшись, предложила Сансуру перекусить. Расстилая скатерть и расставляя тарелки, она отрывисто бормотала что-то себе под нос, будто клохтала курица-наседка.
— Что ж, пойду умоюсь… — наконец проговорил он, все еще находясь под впечатлением от письма Росы Гавидии, как именовалась теперь Малена, и странички которого еще держали его исцарапанные руки, покрытые мозолями и белые от известковой пыли.
— Я посоветовала бы вам хорошенько почиститься. В волосах и на лице пыль от негашеной извести, и если на них попадет вода, беды не оберешься.
— Что верно, то верно…
— Чем бы вас угостить? Яичница с томатом и лучком, немножко риса с молоком, с корицей, как вы любите. Знала бы, что приедете, так приготовила бы кусочек мяса…
— Я пойду с тобой на кухню.
