Он с некоторым трудом отпил жижу, смутно напоминавшую похлёбку, но жажду утолил. Остальные, поколебавшись, последовали его примеру.
Через два дня их вызвали на допрос. Толмача нигде не нашли и приходилось пользоваться жестами и теми словами, которые сумели казаки запомнить за столь короткое время.
Долгие изматывающие часы допроса почти ничего не дали. Правда, удалось довести до судей, что они относятся к Польше и едут домой, после окончания работы у венгерского купца Ивана. О наличии денег и ценностей ничего объяснить не смогли.
Ещё три дня они просидели почти в полной темноте. Потом их, изрядно отощавших и ослабевших, вывели на двор, где они попали в руки сержанта, как потом оказалось, вербовщика в солдаты.
— Этак мы скоро побываем во многих армиях этих земель! — мрачно пошутил Демид, усаживаясь на телегу с ещё пятью бедолагами, которых удалось завербовать.
— Знать бы хоть, в чьих рядах будем находиться! — усмехался Карпо.
— Какая разница! Мне всё едино, когда за душой ничего не осталось! Будь они все прокляты, басурманы! — злился Омелько.
— Они тож христиане, — заметил Демид безразлично.
— Но лучше ли они татарвы, если такое учиняют со свободными казаками? — ответил Карпо. Он был зол и готов совершить необдуманный опрометчивый поступок.
— Слыхал, что тут идёт постоянная война между католиками и их противниками, — заметил Ивась неожиданно.
— Ты-то откуда об этом знаешь, хлопец? — спросил Демид с интересом.
— Девка мне поведала, — смутился Ивась.
— Как же ты её понял, сосунок? — зло спросил Карпо.
— Сам не знаю, но понял.
— Небось скучаешь по мягким телесам, Ивасик? — продолжал издеваться Карпо. — Теперь долго поститься придётся, ха!
Прошли два дня пути, на протяжении которых их почти не кормили, лишь поили в частых деревнях, мимо которых проезжали телеги. Эти телеги медленно наполнялись новыми рекрутами, и теперь у сержанта с его солдатами было почти три десятка новых солдат для какого-то князька.
Обоз прибыл в лагерь, где стояли палатки, рядами поставленные вокруг большой палатки полковника.
Всех новобранцев распределили по ротам и тут же принялись муштровать, обучать приёмам военного строя, ружейным приёмам, рытью окопов и установкам туров.
— Проклятье! — ругался Демид каждый раз, когда выдавалась свободная минутка и можно было перемолвиться лишним словом с товарищами. — Скоро ноги перестанем поднимать при такой жратве! Сбежать бы, да что толку! И куда теперь податься без денег, без коней.
— А поймают, так выбьют все мозги из голов и мясо на костях не останется, — добавил Омелько.
— Тогда надо ждать военных действий, — заметил Демид. — Тогда будет легче скрыться. К тому же к тому времени мы уже должны знать много слов этой тарабарщины.
— Знаете, что я подметил, — молвил Ивась, оглядываясь, словно его могли подслушать. — Здесь каждый старается сделать вид, что ничего не усваивает. Прикинуться дурачком, значит.
— А что? Может, так и выгоднее. Пусть не знают, что мы достаточноумелые воины, — предложил Омелько.
— Это ты-то с Ивасиком умелые? — хохотнул Карпо. — Вам ещё постигать и постигать эту науку. Правда, Ивась берёт ловкостью и вёрткостью. Но этого маловато.
— Ладно вам ссориться, — остановил друзей Демид. — Во всяком случае, я бы согласился с Ивасиком. Дурнями легче прожить в таких делах.
— Интересно, к чему нас готовят. К парадам, что так муштруют? Или они думают, что одним строем можно победить врага? — Карпо презрительно сплюнул в пыльную землю. — Уйти бы поискать жратвы, хлопцы?
— Батогов только и наешься, — усмехнулся Омелько, — сам бы пожевал чего. Только и остаётся вспоминать, как нас Иван кормил. Благодать!
— Лучше не вспоминать, — протянул мечтательно Ивась.
Однако уже через пару дней, Ивась ночью в палатку пролези подсунул к Карпу что-то твёрдое. Тот заворочался, но Ивась прижал ему рот рукой. Зашептал на ухо, притиснувшись поближе:
— Тихо! Это каравай хлеба. Спёр! Разделим на всех!
Это событие подняло всех шестерых солдат палатки. Хлеб тут же исчез в жаждущих ртах, только бульканье воды потом нарушило тишину ночи.
— Теперь я могу часто таскать хлеб, — шептал Ивась, гордясь своими успехами. — Только бы не пожадничать. Помалу — оно незаметно.
— Как же это тебе удалось? — с загоревшимися глазами спрашивал Омелько
— Лучше тебе не знать, а то я тебя знаю. Полезешь и попадёшься. Там у хозяйственной палатки собака. Кстати очень злая.
— А как же ты?
— Сумел! Уметь и это надо, друг. Потом, может, и ещё чего добуду. Подумываю об офицерской палатке. Вот бы куда пролезть! Да больно боязно.
— Да! — мечтательно протянул Омелько и зажмурил глаза. — Хорошо бы, да лучше синицу в руке, чем журавля в небе.
Два-три раза в неделю Ивась таскал по караваю. Иногда удавалось стащить приготовленный для сержанта пучок лука или несколько яблок. Но это было редко, и казаки довольствовались малым.
А лето уже вступило в свои права. Было жарко, частенько шли дожди, а в лагере чувствовалось скрытое движение.
— Чует моё сердце, что скоро мы выступим в поход, — сказал однажды Ивасик.
