– А то, что я давно отправил ей запрос и в «Фейсбук», и в «Инстаграм». Она до сих пор не ответила. И сообщения игнорирует!
– И ты обиделся?
– Что… Да при чём тут «обиделся»? Макс, пойми… Я пока ничего не утверждаю. Я только предлагаю проверить, прежде чем что-то говорить. Да, ты всё равно хотел передать глобус Скоробогатову. Но ты хотя бы должен знать, что тебя предают! Ведь, если я прав, они тебя используют. И будут использовать дальше.
– Бред.
– Ань! – Дима с надеждой посмотрел на сестру.
Вместо того чтобы поддержать брата, Аня призвала их обоих не торопиться с выводами, а главное, не ругаться. У Димы опустились руки. Он продолжал напоминать себе о собственной правоте, цеплялся за своё природное бычье упрямство, но чувствовал, что готов уступить.
– Ты, конечно, не заметил синяк на лице у Кристины?
В таком язвительном состоянии Максим всегда держал оборону, которую Диме никогда не удавалось пробить.
– Ну хорошо, предположим, Кристина сама себя ударила. Для пущей правдоподобности. Стукнулась об стенку и поехала ко мне.
– Предположение, что Корноухов поступил именно так, тебя не смутило, – тихо парировал Дима.
– Да. И в итоге я оказался неправ. Но подожди, я тебя выслушал. Теперь и ты выслушай меня. Кристина не знала, что картина в Русском музее. Когда я пытался ей сказать об этом, попросила меня молчать, потому что…
– Потому что сама там побывала! А так обеспечила себе хорошее алиби. И приехала к тебе сразу после того, как люди Скоробогатова допросили Шульгу.
– Я просил не перебивать! – Максим с ходу ударил по груше. Она угрожающе наклонилась к стулу, едва не задела локоть Димы. Сам он никогда не бил грушу так сильно. – Я думал, после истории с Корноуховым мы все поняли, что нужно верить друг другу, – продолжал Максим. – Ладно. Если хочешь играть в такую игру, давай. Всё по твоим правилам.
– Это не игра…
– Ты подозреваешь Кристину. Но ведь и тебя самого можно заподозрить.
– Что? – Дима растерянно посмотрел на Максима.
– И Аню! – не успокаивался он. – Достань свою хронику, давай. Ты же всё подробно записал по датам? Ну так посмотри, как интересно получается. В конце января «Старый век» напечатал каталог для предаукционной выставки. Так? Включил туда «Особняк» Берга. А через неделю Аня бросила свой мадридский университет и вернулась в Москву. Якобы соскучилась по Москве. Сомнительное оправдание. И любопытное совпадение, не находишь? Может, её прислал Скоробогатов? У него бизнес как раз в Испании! Взял её к себе на работу дизайнером. Ведь в строительных компаниях работают дизайнеры, так? И вот Аня приехала ко мне в Клушино. Видишь ли, я заступился за какого-то там парня в столовой, Аню эту впечатлило, маска ей понравилась и всё в таком духе. Помнишь? Может, это она так пыталась втереться ко мне в доверие?
Дима испуганно посмотрел на Аню. Знал, что Максим в запальчивости делает ей больно. Он умел уязвить человека. Дима уже готов был немедленно рассказать про глобус, только бы заставить Максима замолчать. Пусть всё забирает и уезжает. Это зашло слишком далеко.
– Нет уж, подожди, дай мне договорить, – Максим увидел, что Дима хочет его перебить. – Тут ведь самое интересное начинается. Мы же играем в подозрения. Всё по твоим правилам. Мама в октябре прошлого года забрала «Особняк» у подруги и передала Абрамцеву для продажи. Так? И смотри, какое совпадение. Именно в октябре ты вдруг исчез. На целый месяц! И никому ничего не сказал. И теперь продолжаешь исчезать. Вроде бы ни с кем не общаешься, но по вечерам вдруг пропадаешь. До тебя не дозвониться. А когда тебя спрашиваешь, ты говоришь, что у тебя
Дима не мог пошевелиться. Вцепился в спинку стула так, что онемели пальцы. Смотрел в пол. Чувствовал, как колючим теплом подходят слёзы, и все силы сосредоточил на одном усилии – не заплакать.
Это было ужасно. Даже Аня молчала. Больше не пыталась говорить что-то примирительное.
Максим какое-то время ходил по комнате. Несколько раз ткнул грушу, затем сел на ковёр и упёрся спиной в стену. Кажется, ему самому было паршиво после всего, что он наговорил.
– Прости. Я… я только хотел сказать, что всегда можно подозревать друг друга. И это ни к чему не приведёт. Мы лишь разругаемся.
Ему никто не ответил.
В тишине было слышно, как на кухне шумит микроволновка.
Становилось душно, но Дима не хотел открывать окно и пускать сюда гул Ленинградки.
Чувствовал, как в груди ворочается едкая липкая обида. По рукам шёл холод. Кончики пальцев покалывало. Так бывает, когда заболеваешь. И Дима с жадностью тянулся к этой обиде. Она придавала ему силу. Теперь знал, что не уступит. Будет до конца держаться своей правоты.
