Немцы рассекли оборону города на две части, здесь уже наши командиры дрогнули, в городе был такой винегрет из остатков разных частей и бригад, что стало уже не ясно кто и кому подчиняется. Например, основной личный состав бригады в одной части города, а их командование и штаб вообще в другой, отрезанной немцами. Или командование могло быть вообще за периметром города и окружения. Вот такие вот пироги.
Началось, как на корабле: «Спасайся кто может!». Могли ведь ещё город держать и немцам хвоста накрутить, но сами виноваты, побежали, дрогнули раньше времени.
Я своего начальства уже как сутки не видел, слышал, что капитана инженерной службы, нашего Гуменко Бориса, ещё в первый день штурма города убило, а лейтенант командир взвода пропал без вести.
Кто нами руководит? Кому подчиняться? Да пёс его знает.
Проезжали какие-то офицеры на разбитой полуторке, груженные каким-то скарбом и раненными, сказали, что приказ заминировать дороги, по которым будут прорываться из окружения наши войска. Как сейчас помню, что в основном это были дороги на Чаусы и Тишовку, в направлении на Бобруйское шоссе. Помню, офицер один обливаясь потом орал мне в ухо сильно, видимо контуженный был, кричал, что сейчас нам мины привезут и роту пехоты в прикрытие дадут, чтобы мы могли спокойно работать. Якобы, он уже отдал все приказы, распорядился.
Так мы и просидели с моими сапёрами до вечера, никаких мин, никакой роты конечно не пришло. Досидели до того, что по улице немцы сначала начали минометный обстрел, а потом, когда мы искали где укрыться, напоролись на немецких солдат, которые уже вышли в эту часть города. Постреляли моих молодцев не за понюх табака, помню, что одного звали Яша Мальцев, второго Слава, а третьего, увы, не помню, как звали…
Я бежал, помню, что пули над головой свистели долго, а крики за спиной то нарастали, то отдалялись. На моё счастье уже вечерело, в июле хоть световой день и длинный, но уже начинало смеркаться и это было мне на руку. Шёл всю ночь, сначала закоулками, а потом уже через окраины, зарево горящего города и канонада оставались где-то за спиной. Сторонился крупных скоплений людей, в темноте не сразу разберешь наши или немцы.
Да даже если и наши, то что толку, большая группа привлекает лишнее внимание и её точно скоро обнаружат с воздуха или накроют артиллерийским огнём. Ещё обида у меня была, считал, что все меня бросили, предали, оставили меня и моё отделение погибать там. А я жить хотел, жить…
