И я признал, что действительно поступаю так из лени и еще потому, что хочу прожить с ней всю жизнь и что готов даже вступить в лоно католической церкви, чтобы удержать ее. Я впал в патетический тон, заявив, что слова "высшие принципы правопорядка" напоминают мне камеру пыток. Но Мария восприняла как оскорбление мою готовность стать католиком ради того, чтобы удержать ее. А я-то думал, что польстил ей, и даже грубо польстил. Она же утверждала, будто дело вовсе не в ней и не во мне, а в "правопорядке".
Все это происходило вечером в ганноверской гостинице, в эдакой фешенебельной гостинице, где тебе никогда не нальют чашку кофе доверху, а только на три четверти. В дорогих гостиницах все такие аристократы, что полная чашка кофе кажется им плебейской, и кельнеры гораздо лучше разбираются в господских правилах хорошего тона, чем господа-постояльцы, которые там останавливаются. Когда я живу в подобных гостиницах, у меня всегда такое чувство, будто я ненароком попал в особенно дорогой и в особенно скучный интернат; вдобавок тогда я валился с ног от усталости три выступления подряд. Утром - перед акционерами-сталелитейщиками, днем перед соискателями учительских должностей, а вечером - в варьете, и в варьете меня проводили такими жидкими аплодисментами, что в их всплеске мне уже почудился будущий провал. Я заказал себе в номер пиво, и метрдотель этой дурацкой гостиницы ответил мне по телефону таким ледяным голосом: "Хорошо, сударь", будто я заказал навозную жижу; в довершение всего они принесли пиво в серебряном бокале. Я устал, мне хотелось выпить пива, поиграть немного в рич-рач, принять ванну, почитать вечерние газеты и заснуть рядом с Марией, положив правую руку к ней на грудь и придвинув лицо так близко к ее лицу, чтобы и во сне ощущать запах ее волос. В ушах у меня все еще звучали жидкие аплодисменты. Было бы, пожалуй, гуманней, если бы зрители просто опустили большой палец книзу. Это пресыщенно-высокомерное презрение к моей особе показалось мне таким же безвкусным, как пиво в идиотском серебряном бокале. Я был просто не в состоянии вести разговоры на возвышенные темы.
- Речь идет о том самом, Ганс, - сказала Мария чуть потише; она даже не заметила, что сказала "то самое" - слова, которые мы употребляли в особом смысле. Неужели она все забыла? Она, словно маятник, ходила у изножия широкой кровати, так резко взмахивая сигаретой, что казалось, маленькие облачка дыма - это точки, которые она ставит после каждого слова. За эти годы она приучилась курить. На ней был светло-зеленый джемпер, и она казалась мне очень красивой; лицо - белое-белое, а волосы темнее, чем прежде, в первый раз я заметил жилки у нее на шее.
- Пожалей меня, - сказал я, - дай мне выспаться, а утром за завтраком мы еще раз обо всем поговорим, и главное о "том самом".
Но она опять ничего не поняла, повернулась ко мне и встала у кровати; по выражению ее губ я вдруг почувствовал, что эта сцена вызвана какими-то причинами, в которых она сама себе не хочет сознаться. Она затянулась, и в уголках ее губ я заметил несколько морщинок, которых раньше не видел. Потом она посмотрела на меня, покачав головой, вздохнула, снова повернулась и опять начала ходить, как маятник.
- Я что-то плохо соображаю, - сказал я устало, - сперва мы поссорились из-за подписи под этим вымогательским документом... потом из-за регистрации брака. Теперь я на все согласен, а ты сердишься пуще прежнего.
- Да, - ответила она, - твое решение кажется мне слишком поспешным, я чувствую, ты просто-напросто боишься объяснений. Чего ты, собственно, хочешь?
- Тебя, - ответил я; не знаю, можно ли сказать женщине что-нибудь более приятное. - Иди, ляг рядом со мной и прихвати пепельницу, так нам будет гораздо удобнее разговаривать.
Больше я уже не мог произнести в ее присутствии слова "то самое". Мария покачала головой, поставила мне на кровать пепельницу, подошла к окну и поглядела на улицу. Мне стало страшно.
- Что-то в нашем разговоре мне не нравится... ты говоришь как будто с чужого голоса.
- Чей же это голос? - тихо спросила она, и меня обманул ее тон - он вдруг опять стал совсем мягким.
- От твоих слов попахивает Бонном, - сказал я, - католическим кружком, Зоммервильдом, Цюпфнером... и как их там зовут.
- Возможно, тебе теперь слышится то, что ты раньше видел, - сказала она, не оборачиваясь.
- Ничего не понимаю, - заметил я устало, - о чем ты сейчас говоришь?
- О боже, - сказала она, - будто ты не знаешь, что тут проходит съезд католиков.
- Я видел плакаты, - сказал я.
- И тебе не пришло в голову, что здесь могли оказаться Хериберт и прелат Зоммервильд?
