- Да нет же, - сказал я мягко, - отнюдь нет, но по простоте душевной я полагал, что имею право узнать, какова судьба моих собственных писем.
- Которые вы, не спросив нас, посылали к нам на квартиру.
- Милая госпожа Фредебейль, - сказал я, - проявите хоть каплю человечности.
Она засмеялась тихонько, но так, что я все же услышал, и ничего не сказала.
- Мне кажется, - продолжал я, - что в некоторых вопросах люди все же проявляют человечность, хотя бы из идеологических соображений.
- Вы хотите сказать, что я отнеслась к вам бесчеловечно?
- Да, - согласился я.
Она засмеялась, опять очень тихо, но все же различимо.
- Меня страшно огорчает эта история, - произнесла она наконец, - но больше я вам ничего не могу сказать. Дело в том, что вы нас очень сильно разочаровали.
- Как клоун? - спросил я.
- И это тоже, - ответила она, - но не только.
- Вашего мужа, видимо, нет дома?
- Да, - сказала она, - муж приедет только через несколько дней. Он совершает предвыборную поездку по Эйфелю.
- Что? - вскричал я; это действительно была новость. - Неужели он выступает от ХДС?
- Что тут странного, - сказала госпожа Фредебейль, и по ее голосу я понял, что она с удовольствием повесила бы трубку.
- Ладно, - сказал я, - надеюсь, я могу попросить вас переправить эти письма мне.
- Куда?
- В Бонн... на мой боннский адрес.
- Вы в Бонне? - спросила она, и мне показалось, что она вот-вот воскликнет: "Какой ужас!"
- До свидания, - сказал я, - и благодарю вас за вашу гуманность.
Жаль, что пришлось разговаривать с ней таким тоном, но мои силы иссякли. Я пошел на кухню, вынул из холодильника коньяк и отпил большой глоток. Это не помогло, тогда я отпил еще глоток, но и это не помогло. Меньше всего я ожидал, что меня отошьет госпожа Фредебейль. Я думал, она разразится длинной проповедью на тему о браке и начнет упрекать меня за отношение к Марии: иногда и она вела себя как упрямый ортодокс, но у нее это получалось по-женски мило; однако, когда я приезжал в Бонн и звонил ей, она обычно в шутку требовала, чтобы я снова помог ей на кухне и в детской. Должно быть, я в ней ошибся или же она опять была беременна и плохо себя чувствовала. У меня не хватило духу позвонить ей еще раз и постараться выведать, что с ней. Она была всегда так приветлива со мною. Скорее всего Фредебейль оставил ей "точные инструкции", как меня отшить. Я часто размышлял над тем, что жены в своей преданности мужьям доходят порой до полного идиотизма. Госпожа Фредебейль была еще слишком молода, чтобы почувствовать, как сильно уязвила меня ее подчеркнутая холодность; и уж во всяком случае она не способна понять, что ее супруг просто-напросто приспособленец и болтун, который любой ценой делает себе карьеру, и что он "устранит" даже свою родную бабушку, если она будет стоять у него на дороге. Наверное, он сказал ей: "От Шнира надо отделаться", и она без колебаний отделалась от меня. Она подчинялась ему во всем; раньше, когда он считал, что я могу быть ему как-то полезен, она была со мной мила, что соответствовало ее натуре, теперь ей пришлось нагрубить мне, хотя это и претило ее натуре. Может быть, конечно, я был несправедлив к ним обоим, и они поступали, как им велела совесть. Если Мария и в самом деле вышла за Цюпфнера, то, помогая мне установить с ней связь, они бы совершили греховный поступок... а то, что Цюпфнер являлся именно тем человеком в Федеральном объединении, который мог пригодиться Фредебейлю, не обременяло их совесть. Ведь они обязаны поступать правильно и праведно даже тогда, когда это им самим идет на пользу. Сам Фредебейль поразил меня куда меньше, чем его жена. На его счет я никогда не питал иллюзий, и даже тот факт, что он теперь агитировал за ХДС, не мог меня удивить.
Я опять поставил коньяк в холодильник, на этот раз окончательно.
Теперь я, пожалуй, начну звонить им всем подряд, чтобы уж покончить с этими католическими деятелями. Почему-то я вдруг взбодрился и по дороге из кухни в комнату даже перестал хромать.
Встроенный шкаф и дверь чулана в передней и те были цвета ржавчины.
