- Шнир! - воскликнул он с мольбой. - Вы верите по крайней мере, что мне все это тяжело говорить?
- Какая разница - верю я или нет? - спросил я. - Но, если желаете, пожалуйста, - верю.
- Вы так много думали о человеческой природе, - сказал он, - а ведь, следуя природе, вы должны были поехать за Марией, бороться за нее.
- Бороться, - сказал я, - разве это слово значится в ваших проклятых законах о браке?
- Ваши отношения с фрейлейн Деркум не были браком.
- Хорошо, - сказал я. - Пусть будет по-вашему. Это был не брак. Но я почти каждый день пытался связаться с ней по телефону и ежедневно писал ей.
- Знаю, - сказал он. - Знаю. Но сейчас уже поздно.
- Сейчас остается только одно - открыто вмешаться в их брак, - сказал я.
- Вы на это неспособны, - возразил он. - Я вас знаю лучше, чем вы думаете; ругайтесь сколько хотите, угрожайте мне, я вам все равно скажу: самое ужасное в вас то, что вы человек незащищенный, я даже сказал бы чистый. Чем вам помочь?.. Я имею в виду... - Он замолчал.
- Вы имеете в виду деньги? - спросил я.
- И это тоже, - ответил он, - но я говорю о ваших служебных делах.
- Возможно, я еще вернусь к разговору о деньгах и о делах, - сказал я. - ...Но где она теперь?
Я услышал его дыхание; стало очень тихо, и я впервые ощутил слабый запах: от него слегка пахло одеколоном, чуть-чуть красным вином и сигарой.
- Они поехали в Рим, - сказал он.
- Медовый месяц? Да? - спросил я хрипло.
- Да, так это называют, - ответил он.
- Блуд с соблюдением всех формальностей.
Я повесил трубку, не сказав ни спасибо, ни до свидания. Черные точки на ковре, которые прожгла моя сигарета, еще тлели, но я слишком устал, чтобы затоптать их. Мне было холодно, колено болело. Я чересчур долго просидел в ванне.
Со мной Мария не соглашалась ехать в Рим. Когда я предложил ей это, она покраснела и сказала:
- В Италию я поеду, а в Рим - нет.
Я спросил ее почему, и она ответила мне вопросом на вопрос:
- Неужели ты действительно не понимаешь?
- Нет, - сказал я.
