Люди шушукаются. Ты опять ходила в кино, ходила в кино, хотя день такой лучезарный и солнечный. Опять ходила в кино... Опять в кино. Весь вечер накануне ты провела у Блотхерта в их кружке, и в ушах у тебя до сих пор звучит "ка-ка-ка"; на этот раз он имел в виду не "...нцлера", а "...толон". Это слово засело у тебя в ушах, будто чужеродное тело. Будто нарыв. У Блотхерта всегда при себе нечто вроде счетчика Гейгера, определяющего наличие "католона". "У этого человека он есть... у этого его нет... у этой он есть... у этой его нет". Как при гаданье на ромашке: "Любит - не любит. Любит". На "католон" проверяются футбольные команды и друзья по ХДС, правительство и оппозиция. Его так же ищут и так же невозможно найти, как расовые признаки: нос нордический, а рот галльский. У одного он точно есть, он им прямо обожрался этим столь желанным, страстно искомым "католоном". У самого Блотхерта. Не попадайся ему на глаза, Мария. Запоздалая похоть, семинарские представления о шестой заповеди, а когда он упоминает грехи определенного свойства, то переходит на латынь - "инсексто", "де сексто", и, конечно, это звучит совсем как секс. А его милые детки! Старшим - восемнадцатилетнему Губерту и семнадцатилетней Маргарет - разрешается посидеть подольше, чтобы послушать поучительные разговоры взрослых. Разговоры о "католоне", сословном государстве, смертной казни, при упоминании о которой глаза госпожи Блотхерт начинают странно блестеть, а голос подымается до самых верхних визгливых нот, где смех и слезы сладострастно переходят друг в друга. Ты пыталась найти утешение в затхлом цинизме и левой ориентации Фредебейля. Тщетно. Так же тщетно возмущаться затхлым цинизмом и правой ориентацией Блотхерта. Существует хорошее словцо - "ничто". Не думай ни о чем - ни о канцлере, ни о "католоне". Думай о клоуне: он плачет в ванной и проливает кофе себе на шлепанцы.
15
Звук был мне знаком, но я не знал, как к нему отнестись: я довольно часто слышал его, но мне не приходилось при этом откликаться. У нас дома, когда звонили в парадное, открывала прислуга; я часто Слышал колокольчик в лавке Деркумов, но никогда не подымался с места. В Кельне мы жили в пансионе, а в гостиницах звонят только по телефону. Я слышал звонок, но никак не воспринимал его.
Он показался мне чужим; в этой квартире он прозвучал всего дважды: один раз, когда мальчик принес молоко, и второй, когда Цюпфнер прислал Марии чайные розы. Розы принесли, когда я лежал в кровати; Мария вошла ко мне радостная, показала цветы, уткнула нос в букет, и тут разыгралась неловкая сцена: я думал, что цветы подарены мне. Иногда поклонницы посылали мне букеты в гостиницу. Я сказал Марии:
- Какие красивые розы! Возьми их.
Она посмотрела на меня и возразила:
- Но ведь их прислали мне.
Я покраснел. Мне стало страшно неприятно, и я вспомнил, что никогда не дарил Марии цветов. Конечно, я приносил ей букеты, которые мне вручали на сцене, но я не покупал для нее цветы - ведь за букеты на сцене большей частью приходилось платить самому.
- Кто послал тебе эти розы? - спросил я.
- Цюпфнер, - ответила она.
- Черт бы его подрал, - сказал я. - Что это значит? - Я вспомнил, как они шли, держась за руки. Мария покраснела и сказала:
- Почему бы ему не послать мне цветы?
- Ты должна ставить вопрос иначе, - сказал я, - почему, собственно, он послал тебе цветы?
- Мы старые друзья, - сказала она, - может быть, он мой поклонник.
- Очень мило, - сказал я, - поклонник поклонником, но дарить такой большой букет дорогих цветов - значит навязываться. По-моему, это дурной вкус.
Она оскорбилась и вышла из комнаты.
Когда позвонил мальчик с молоком, мы сидели в столовой. Мария вышла, открыла ему дверь и дала деньги. В этой квартире к нам только раз пришел гость - Лео, и это случилось перед тем, как он обратился в католичество. Но Лео не звонил, он поднялся наверх вместе с Марией.
Звонок звучал странно: робко и, вместе с тем настойчиво. Я страшно испугался - неужели это Моника? Могло даже случиться, что ее под каким-нибудь предлогом послал Зоммервильд. Во мне сразу проснулся комплекс Нибелунгов. Я побежал в переднюю в насквозь мокрых шлепанцах и никак не мог найти кнопку, на которую надо нажать. Пока я искал ее, мне пришло в голову, что у Моники есть ключ от входной двери. Наконец я нашел кнопку, нажал на нее, и внизу тихо загудело, как гудит пчела на оконном стекле. Я вышел на площадку и встал у лифта. Сперва зажглась красная лампочка "занято", потом цифра "один", потом "два". Я с беспокойством уставился на шкалу и вдруг заметил, что рядом со мной кто-то стоит. В испуге я обернулся и увидел красивую женщину со светлыми волосами, худощавую, но в меру, с очень милыми светло-серыми глазами. Ее красная шляпка была, на мой вкус, слишком яркой. Я улыбнулся, она улыбнулась в ответ и сказала:
- Видимо, вы и есть господин Шнир... моя фамилия Гребсель, я ваша соседка. Очень рада наконец-то увидеть вас воочию.
