- Я тоже рад, - сказал я, и это не были пустые слова: на госпожу Гребсель, несмотря на ее слишком яркую шляпку, было приятно смотреть. В руках у нее я заметил газету "Голос Бонна"; она проследила за моим взглядом и сказала покраснев:
- Не обращайте внимания.
- Я залеплю этому негодяю пощечину, - сказал я. - Если бы вы только знали, какой это лицемерный подонок... к тому же он обжулил меня на целую бутылку водки.
Она засмеялась.
- Мы с мужем будем рады наконец-то познакомиться с вами. Вы здесь еще побудете?
- Да, - сказал я, - я вам как-нибудь позвоню, если разрешите... у вас все - тоже цвета ржавчины?
- Ну, конечно, ведь цвет ржавчины - отличительная особенность пятого этажа"
Лифт немного задержался на третьем этаже, потом зажглась цифра "четыре", потом "пять", я распахнул дверцу и в изумлении отступил. Из лифта вышел отец; поддержав дверцу, ой пропустил в кабину госпожу Гребсель и повернулся ко мне.
- Боже мой, - сказал я, - отец. - Я никогда не называл его отцом, всегда говорил "папа".
- Ганс! - Он сделал неловкую попытку обнять меня.
Я вошел первым в квартиру, взял у него шляпу и пальто, открыл дверь столовой и показал рукой на тахту. Он неторопливо огляделся.
Оба мы чувствовали сильное смущение. Смущение, видимо, непременная предпосылка того, чтобы родители и дети вообще могли говорить друг с другом. Вероятно, мой возглас "отец" прозвучал крайне патетически, и это только усугубило наше смущение, и без того неизбежное. Отец сел в одно из кресел цвета ржавчины; взглянув на меня, он покачал головой: мои шлепанцы были насквозь мокрые, носки тоже промокли, а купальный халат был чересчур длинен и в довершение всего огненно-красного цвета.
Отец мой невысок ростом, изящен, и он настолько элегантен без всяких на то усилий, что деятели из телецентра буквально рвут его на части, когда проводятся диспуты по вопросам экономики. Он прямо-таки излучает доброжелательность и здравый смысл; немудрено, что за последние годы отец получил большую известность в качестве "звезды" телеэкрана, чем он приобрел бы за всю жизнь в качестве владельца угольного концерна. Все грубое ему ненавистно. По его внешности следует ожидать, что он курит сигары - не толстые, а легкие тонкие сигары; и то, что промышленный магнат, которому уже под семьдесят, курит сигареты, удивляет и наводит на мысль о непринужденности и демократичности. Я вполне понимаю, почему его суют во все диспуты, где речь идет о деньгах. Он не просто излучает доброжелательность, видно, что он и впрямь человек доброжелательный. Я протянул ему сигареты, дал прикурить, и, когда я при этом нагнулся, он сказал:
- Я не так уж хорошо разбираюсь в жизни клоунов, хотя кое-что знаю о ней. Но то, что они принимают кофейные ванны, для меня новость.
Отец может иной раз мило сострить.
- Я не принимаю кофейных ванн, отец, - сказал я, - я просто хотел налить себе кофе, и, как видишь, неудачно. - Сейчас я уж точно должен был назвать его "папой", но спохватился слишком поздно.
- Хочешь чего-нибудь выпить?
Он улыбнулся, недоверчиво посмотрел на меня и спросил:
- А что у тебя есть?
Я отправился на кухню: в холодильнике стоял початый коньяк, несколько бутылок минеральной воды, лимонад и бутылка красного вина. Я взял всего по бутылке, вернулся в столовую и расставил батарею бутылок на столе перед отцом. Он вынул из кармана очки и приступил к изучению этикеток. Покачав головой, он прежде всего отставил коньяк. Я знал, что он любит коньяк, и поэтому обиженно спросил:
- Кажется, это хорошая марка?
- Марка превосходная, - сказал он, - но самый лучший коньяк теряет свои качества, если его охладили.
- О боже, - сказал я, - разве коньяк не ставят в холодильник?
Он посмотрел на меня поверх очков с таким выражением, словно я только что был уличен в скотоложестве. На свой лад отец эстет: он способен за завтраком раза по три, по четыре возвращать на кухню хлеб, пока Анна не подсушит его ровно настолько, насколько он находит это нужным; это немое сражение разыгрывалось у нас каждое утро, ибо Анна считала подсушенный хлеб "глупой англосаксонской выдумкой".
- Коньяк в холодильнике, - сказал отец презрительно, - ты действительно не знаешь этого... или просто прикидываешься? Тебя вообще трудно понять.
- Нет, не знаю, - ответил я. Он взглянул испытующе, улыбнулся и, казалось, поверил мне.
- А ведь я потратил столько денег на твое воспитание, - сказал он. Эта фраза должна была прозвучать в том шутливом тоне, в каком семидесятилетнему отцу удобнее всего беседовать со своим совершенно взрослым сыном, но шутки не получилось - слово "деньги" заморозило ее. Покачав головой, отец отверг также лимонад и красное вино.
- Считаю, - сказал он, - что в данных обстоятельствах самый подходящий напиток - минеральная вода.
Я вынул из серванта два стакана и открыл бутылку с минеральной водой. На сей раз я, кажется, не допустил никаких оплошностей. Отец, наблюдавший за мной, благосклонно кивнул.
- Тебе не помешает, - спросил я, - если я останусь в халате?
