Года два назад он пригласил меня к себе в гости, дабы помириться со мной. Неужели я должен был простить ему сироту Георга, который погиб, обучаясь бросать противотанковую гранату?.. Или то, что он донес на меня: обвинил десятилетнего мальчишку в пораженчестве и потребовал проявить твердость, неумолимую твердость? Но Мария сочла, что нельзя отказаться от визита, цель которого - примирение; мы купили цветы и поехали к Калику. Он оказался обладателем красивой виллы почти что на самом Эйфеле, красавицы жены и ребенка, которого они весьма гордо именовали "единственным". Красота его жены была такова, что ты никак не мог сообразить всамделишная ли женщина перед тобой или нет. Когда я сидел рядом с ней, меня все время так и подмывало схватить ее за руку или за плечо, а не то наступить на ногу, чтобы убедиться, что она все же не кукла. Ее участие в общей беседе ограничивалось двумя восклицаниями: "О, какая прелесть!" и "О, какая гадость!" Вначале она показалась мне скучной, но потом я вошел в азарт и начал болтать с ней обо всем на свете; казалось, я бросаю в автомат монетки для того, чтобы узнать, что выдаст этот автомат. Я сообщил госпоже Калик, что у меня только что умерла бабушка - это было явной неправдой, так как моя бабушка умерла уже двенадцать лет назад, - и в ответ услышал: "О, какая гадость!"; когда люди умирают, говорится много разной чуши, но, по-моему, никто еще не додумался воскликнуть: "О, какая гадость!". Потом я сказал ей, что некий Хумело (никакого Хумело я не знал, я тут же выдумал его, чтобы бросить в автомат какое-нибудь радостное сообщение) получил почетного доктора, и она сказала: "О, какая прелесть!" Наконец, я объявил, что мой брат Лео перешел в католичество, мгновение она колебалась - и я расценил это чуть ли не как проблеск сознания, - а потом вскинула на меня свои большие стеклянные кукольные глаза, чтобы выяснить, к какой категории я сам причисляю это событие, и воскликнула: "О, какая гадость, не правда ли?"; все же я вынудил ее несколько видоизменить свою формулу. Я посоветовал ей опускать слова "О, какая" и говорить просто "прелесть" или "гадость"; она хихикнула, подложила мне еще спаржи и только потом сказала: "О, какая прелесть!" В тот же вечер мы познакомились с тем, кого они гордо именовали "единственным", - с их пятилетним парнишкой; его хоть сейчас бери и показывай по телевидению в рекламной передаче. Малыш улыбнулся улыбкой, рекламирующей зубную пасту, и сказал: "Спокойной ночи, папочка!", "Спокойной ночи, мамочка!", шаркнул ножкой перед Марией, шаркнул ножкой передо мной. Удивительно, почему отдел рекламы телевидения до сих пор не открыл его. Позже, когда мы, сидя у камина, попивали кофе с коньяком, Герберт заговорил о великом времени, в котором мы живем. Он принес еще бутылку шампанского и впал в патетический тон. Попросил у меня прощения и даже встал на колени, дабы получить, как он выразился, "отпущение грехов без церкви"; я с трудом удержался, чтобы не дать ему пинка в зад, вместо этого я взял со стола нож для сыра и торжественно посвятил его в демократы. Жена Калика пискнула: "О, какая прелесть!", растроганный Герберт снова сел на свое место, а я произнес речь о "пархатых янки".
