У Генриха опять вышли из-за нас неприятности со священником, так как он хотел ссудить нас деньгами из церковного благотворительного фонда; я снова отправился к Эдгару Винекену, а Лео прислал нам свои карманные часы, чтобы мы их заложили; и еще Эдгар раздобыл немного денег в кассе социального страхования рабочих; таким образом мы смогли хотя бы рассчитаться за лекарства, взять такси и наполовину расплатиться с врачом.
Я вспоминал Марию, монахиню, перебиравшую четки, слово «грань», бродячую собаку, предвыборные плакаты, кладбище автомобилей… и то, какие у меня были холодные руки, когда я стирал простыню… и все же я не мог поручиться, что все это происходило на самом деле. Я не стал бы также ручаться, что старик из духовной семинарии Лео действительно рассказал мне, будто он звонит в берлинское бюро погоды, чтобы нанести материальный ущерб католической церкви, а ведь я слышал это собственными ушами, слышал, как он в это время глотал и чавкал, уплетая сладкий пудинг.
Недолго думая и еще не зная, что я скажу, я набрал телефон Моники Зильвс. Не успел звонок прозвонить, как она уже подняла трубку и сказала:
— Алло.
Мне было приятно услышать ее голос. Голос у Моники сильный и умный.
— Говорит Ганс, — сказал я, — я хотел…
Но она вдруг прервала меня:
— Ах, это вы… — В ее тоне не было ничего обидного или неприятного, но я явственно понял, что она ждала другого звонка, не моего. Может быть, ей должна была позвонить приятельница или мать… и все же мне стало обидно.
— Я хотел только поблагодарить вас, — сказал я. — Вы такая милая.
Я ясно чувствовал запах ее духов — «Тайги» — так, кажется, они называются. Для нее они были слишком крепкими.
— Меня все это так огорчает, — сказала она, — вам, наверное, тяжело. — Я не знал, что именно она имеет в виду: пасквиль Костерта, который, очевидно, прочел весь Бонн, или венчание Марии, или и то и другое. — Нельзя ли вам чем-нибудь помочь? — спросила она вполголоса.
— Да, — ответил я, — приходите и сжальтесь надо мной и над моим коленом тоже — оно довольно-таки сильно распухло.
Моника промолчала. А я-то ждал, что она тотчас скажет: «Хорошо!», и мне даже стало жутко при мысли, что она и впрямь последует моему зову. Но она сказала:
— Сегодня не могу, ко мне должны прийти.
Она могла бы объяснить, кого она ждет, или по крайней мере сказать: «Ко мне зайдет приятельница или приятель». После ее слов «ко мне должны прийти» я почувствовал себя совсем скверно.
— Ну, тогда отложим на завтра, мне придется, наверное, пролежать недельку, не меньше.
— А можно мне пока помочь вам как-нибудь иначе, я хочу сказать, нельзя ли что-нибудь сделать для вас по телефону? — Она произнесла это так, что во мне проснулась надежда — быть может, все же она ждет просто приятельницу.
— Да, — сказал я, — сыграйте мне мазурку Шопена, си — бемоль мажор, опус седьмой.
— Странные у вас фантазии. — Она рассмеялась; при звуках ее голоса моя приверженность к моногамии впервые пошатнулась. — Я не очень люблю Шопена, — продолжала она, — и плохо его играю.
— О боже, — возразил я. — Какая разница! А ноты у вас есть?
— Должны где-то быть, — ответила она. — Подождите секундочку.
Она положила трубку на стол, и я услышал, как она ходит по комнате. Я ждал несколько минут, пока она снова взяла трубку, и за это время успел вспомнить, как Мария рассказала мне, что даже у некоторых святых были подруги. Разумеется, их связывала чисто духовная дружба, но все духовное, что женщина дает мужчине, у них, значит, было. А меня лишили и этого.
Моника снова взяла трубку.
— Вот, — сказала она со вздохом, — вот мазурки.
— Пожалуйста, — попросил я опять, — сыграйте мне мазурку, си-бемоль мажор, опус седьмой, номер один.
— Но я уже сто лет не играла Шопена, надо бы немного поупражняться.
— А может, вам не хочется, чтобы ваш таинственный гость услышал, что вы играете Шопена?
— О, — сказала она со смехом, — пусть себе слушает на здоровье.
— Зоммервильд? — спросил я одними губами, услышал ее удивленный возглас и продолжал: — Если это действительно он, стукните его по голове крышкой рояля.
— Этого он не заслужил, — возразила она, — он вас очень любит.
— Знаю, — сказал я, — и даже верю ему, но я хотел бы набраться мужества и прикончить его.
— Я немного порепетирую и сыграю вам мазурку, — сказала она поспешно. — Я вам позвоню.
— Хорошо, — ответил я, но мы оба не сразу положили трубки. Я слышал дыхание Моники, не знаю, сколько времени, но я слышал его, потом она положила трубку. А я еще долго не опускал бы трубку, только чтобы слышать ее дыхание. Боже мой, дыхание женщины, хотя бы это.
