Я, конечно, тут же подняла руку, хотя была не уверена, что и детям без взрослых тоже позволено ездить в этом трамвайчике. Но я боялась напрасно, правду говорят, что в Америке все равны — первый же трамвайчик подхватил меня и доставил прямо к воротам.
Я опасливо показала свой значок билетеру и он махнул мне рукой — проходи, мол, пожалуйста. Я выскочила на площадку перед воротами и сразу увидела Юджина — если бы я не была уверена, что это он, я бы ни за что его не узнала. Он сидел на грязном асфальте, старый и потертый, низко надвинув на лоб свой засаленный картуз, из-под которого не выбивался ни один светлый волосок. Наверно, он начал работать нищим с раннего утра: перед ним стояла тарелка, полная денег.
В сторону ворот он не смотрел, его интересовали только подъезжающие автобусы, так что я незаметно подкралась к нему сзади и гавкнула прямо в ухо: «Гав!».
Он так вздрогнул, что чуть не уронил с головы картуз, но тут же узнал меня и успокоился.
«Привет, Светка, — сказал он. — Только, пожалуйста, никогда больше не пугай меня, у меня слишком много поводов бояться».
«А кого ты боишься?».
Я сама не заметила, как перешла с ним на «ты». У меня это получилось само собой — ведь у нас в иврите все друг с другом на «ты». Ему это даже понравилось:
«Я тебе расскажу, а ты, небось, проболтаешься?».
«Я же не проболталась, что ты работаешь нищим!».
«Так-таки не проболталась? Ты молодец!».
«Скажи, а зачем ты работаешь нищим? Это же скучно!».
«Во-первых, это совсем не скучно. А во-вторых, ты знаешь, сколько надо заплатить за один день выставки моей коллекции? У меня таких денег нет, вот я и стараюсь».
Я вспомнила лекцию про «Институт несовместимых культур», которую вчера прочла мне Габи:
«Так тебя не пригласили?».
«В каком-то смысле пригласили — позволили здесь жить и выставляться, но за зал я должен им платить».
«Это так важно, выставляться именно у них?».
«Еще как! Нет в мире лучше места, чтобы продать такую коллекцию, как моя!».
«А ты не боишься, что тебя кто-нибудь узнает?».
Юджин засмеялся:
«Кто может меня узнать? Люди никогда не смотрят на нищего, вот погляди».
Тут как раз снова начали подъезжать автобусы, один за другим, и Юджин занялся прохожими, и я тоже — он к ним обращался, а я за ними следила. Он был прав — все клали деньги в его тарелку и никто не смотрел ему в лицо. Я хотела ему об этом сообщить, но ему было не до меня. Я постояла-постояла, пока не поняла, что всех их тут не переждать, и отправилась домой.
В наших покоях дым стоял коромыслом — обе мои дамы вдруг осознали, что наряжаться к концерту не менее важно, чем репетировать. Вся гостиная была усыпана платьями, блузками и юбками, и мне предложили выбрать, что каждой из них надеть.
С Габи было проще, она всегда была в ладах со своими одежками, любая тряпка льнула к ней и принимала нужную форму. Зато Инес совсем потеряла голову — по ее словам, ни одно из ее бесчисленных концертных платьев не подходило к данному моменту. В каждом она находила какой-нибудь изъян, чаще всего заметный только ей одной.
Обед мы пропустили, нам было не до обеда. Инес устроила настоящий спектакль — я подавала ей платье, она натягивала его, заранее объявляя, что сзади будет морщить или сбоку вздергиваться. Чаще всего так и оказывалось, — по-моему, она подстраивала это нарочно, — и платье летело в угол за рояль. Когда все платья исчерпались, Габи разозлилась и предложила ей выйти на сцену нагишом, обещая, что в этом случае успех будет обеспечен.
Кажется, Инес восприняла это предложение всерьез. Она встала перед зеркалом и начала себя разглядывать — она была еще ничего для своих лет, разве что немного выпирало мясо с двух сторон ниже пояса.
«Нет уж, нагишом, так нагишом, — одернула ее Габи. — Или снимай лифчик или надевай платье!».
Пока Инес размышляла, что лучше, снять лифчик или надеть платье, я выглянула в окно и увидела Юджина, который как бы случайно бродил мимо наших окон. Я сразу смекнула, что бродит он нисколько не случайно: ждал-ждал нас за обедом, не дождался и отправился на поиски. Ему с его английским узнать в конторе наш адрес было раз плюнуть, но ворваться к нам без приглашения он не решился. Вот и бродил под окнами, ждал, когда его заметят.
Я не стала им ничего говорить, я просто распахнула окно и громко позвала:
«Чего вы там бродите, Юджин? Заходите к нам!».
Он тут же радостно помчался ко входу, но с Инес началась настоящая истерика:
«Ты с ума сошла! Куда ты его зовешь? Я же голая!»
Хитрая Габи быстро нашла решение:
«Очень кстати! Пусть заходит в Светкину комнату и ждет, пока ты примеришь пару платьев. Может, он посоветует, что тебе лучше надеть».
Юджин оказался настоящей находкой — в платьях он понимал лучше, чем Инес и Габи вместе взятые, а на Инес действовал, как успокоительное лекарство — она вдруг утихла и стала кроткая, как овечка. Все платья, пять минут назад брошенные ею под рояль, как по команде, перестали морщить и вздергиваться, — осталось только решить, какое из них больше подходит к исполнению русских романсов.
