Я двигался по дому, точно опытный вор-домушник. Правда, у меня было то преимущество, что я точно знал расположение предметов в доме, но самое любопытное, что вздумали бы меня проэкзаменовать по этой домашней географии средь бела дня, и я бы наверняка провалился. Зато сейчас из каких-то самых потаенных уголков памяти вдруг всплыли все необходимые знания, и я передвигался в темноте, словно летучая мышь среди натянутых проволочных загородок.
Я знал, что имею дело с противником, готовым на все, и достичь успеха в этом единоборстве можно тоже только отчаянной готовностью на все.
Я прокрался на кухню, настолько не потревожив тишину, что ни сын, ни жена не проснулись — даже мыши, не вспугнутые мною, продолжали скрестись как ни в чем не бывало. И Глемба, если только он находился вблизи, не мог ничего заподозрить.
В кухне я остановился было, подумав, что нелишне бы прихватить с собой кухонный нож, однако тотчас вынужден был признать, что действия мои, продиктованные необходимой обороной, в таком случае смахивали бы на преднамеренное убийство. Так что нельзя создавать даже видимости заранее обдуманного намерения. Справлюсь и голыми руками, если до этого дойдет…
«Господин Глемба, — шепнул я в глубину кухонного мрака. — Отзовитесь, если вы тут…» Никакого ответа. Я осторожно вытянул руки и, как лунатик, ощупал пустое пространство перед собой, но никого не обнаружил.
Я отворил кухонную дверь. Замок, вставленный Глембой, действовал безукоризненно, ключ повернулся в нем без малейшего скрипа.
Очутившись на воле, я заколебался, не зная, как лучше поступить: запереть дверь снаружи и прихватить ключ с собой или оставить дверь незапертой? В конце концов я решил, что лучше все же не запирать, чтобы тем самым оставить жене и ребенку открытым путь к спасению. В противном случае им не выбраться из дома, и они станут жертвами пожара…
Я окинул взглядом весь двор, но ни глазом, ни слухом не подметил ни малейшего движения. «Улизнул», — подумал я и пустился в преследование.
Я был совершенно уверен, что, как ни осторожно я двигался, Глемба все-таки заметил меня и отступил. Мне показалось даже, что в конце улицы мелькнула и пропала какая-то фигура.
Я пустился вдогонку, но не слишком быстро, чтобы не нарваться на засаду. Кроме как домой ему податься некуда, а там я его рано или поздно накрою.
Я подобрался к самому его дому на опушке леса, и — как я и предполагал заранее — калитка оказалась заперта. Я перешагнул через невысокий плетень и тут заметил, как в окне у Глембы на мгновение вспыхнул свет. После короткой заминки свет вспыхнул снова и больше не гас: наверное, Глемба зажег лампу. Все ясно: он только что явился домой!
Я постучал в освещенное окошко и тотчас же отступил в сторону, чтобы не задело пулей на тот случай, если он пальнет через стекло.
— Кто там? — послышалось изнутри, и в голосе Глембы нетрудно было уловить легкий испуг.
«Будто сам не знаешь!» — подумал я, а вслух ответил как полагается, то есть назвал свое имя. У меня не было другого выхода: иначе он не впустил бы меня и я не смог бы осуществить свое намерение.
— Что вам нужно? — Страха в его голосе уже не было, он уступил место всегдашней ворчливости.
— Мне надо с вами поговорить, — сказал я после некоторого раздумья.
— В такую пору?
— Дело очень важное. И не терпит отлагательства…
Опять послышалось ворчание, только на этот раз слов разобрать было нельзя, затем распахнулась дверь. Я поспешно вошел и через темную кухню заторопился в освещенную комнату.
— В таком виде вы шли через все село? — окинул меня взглядом Глемба. Тут я и сам оглядел себя и заметил, что, кроме пижамы, на мне ничего нет. — В исподнем разгуливаете?
— Да, — отрезал я. — По ночам люди одеваются в пижамы. И это гораздо естественнее, чем ваш полный парад среди ночи.
На одежду его я сразу обратил внимание и убедился, что глаза меня не подвели: конечно, это его я видел, когда он скрылся в конце улицы.
— Я зачитался с вечера, — буркнул он, — да так и уснул в чем был, одетый… Вот только сейчас и заметил, что, выходит, раздеться даже не успел… Ну? — Он опять оглядел меня с головы до пят. — Какое же у вас ко мне дело?
Я растерялся, потому что никак не рассчитывал, что мне придется вступать с Глембой в разговор прежде, чем я покончу с ним. Однако теперь я подумал: поскольку действия мои совершенно правомерны и законны, то, если уж я учиню казнь над Глембой, надо придерживаться правопорядка во всей этой процедуре, а следовательно — поставить его в известность о моих намерениях, равно как и об их законности и правомерности.
Я начал в обход и подкинул ему вопрос:
— Может, я обидел вас вечером?
— Один черт, — махнул он рукой.
— Нет, я желаю знать, — настаивал я. — Из-за этого даже заснуть не мог…
— Из-за этого можете спать спокойно. Я вас принимаю таким, какой вы есть…
— Ну и какой же я, по-вашему?
— Шариков у вас не хватает.
— Кто бы говорил! — насмешливое удивление прозвучало в моем голосе. — Именно вы осмеливаетесь утверждать, будто я не в своем уме?
