Вечно занятая на фирме мать. Ей ни до кого не было дела — ни до Руслана, ни до отца, ни до Виолетты. Её родной стихией был бизнес, за которым она и была по настоящему замужем, а близкие люди были её семьёй только на бумаге. Руслан злился, потому что его собственная мать так равнодушно относилась к их семье. Порой подросток забывал, а как на самом деле выглядит его отец, потому что мать он иногда мог лицезреть, если она вдруг случайно в своих мыслях вспоминала о существовании своего блудного взрослого и единственного сына. Бывало, что Руслан мог застать Оксану Анатольевну Елисееву за столом на общем семейном ужине, но чаще мальчишке есть приходилось одному. Бесполезно было ожидать появления родителей. Да, Руслан был богат, красив собой, достаточно умён, но бесконечно одинок в душе. Хорошее сочетание качеств, если подумать для молодого парня, просто убийственное. Мысли Руслана так и продолжали кружить вокруг его родителей: «Такова моя судьба — быть брошенным с самого детства, сколько я себя помню, живыми родителями. Отличная у меня была карма при моём рождении, наверно? Я же её получил от Бога. Нужно теперь её отрабатывать». Оказавшись в своей комнате, Руслан отправился в ванную, чтобы смыть с себя накопившуюся на теле и одежде пыль улицы. Затем быстренько переоделся и отправился в малую столовую, где на столе был накрыт ужин для четырёх персон.
— Опять никого нет, — сделал Руслан вывод, когда увидел накрытый ужин на четверых. Здесь за массивным столом могли уместиться более двадцати человек. — А что моя семейка решила спуститься? — поинтересовался Руслан у экономки, что находилась в столовой.
— Ужин готов. Руслан Александрович, Вы же знаете, — обратилась к нему служанка. — В этом доме такие правила. Ужин всегда накрывается на всех членов семьи. Подавать Вам?
— А где все? — поинтересовался подросток у неё, зная заранее, какой ответ услышит. Спросить он решил ради приличия, чтобы экономка не подумала, что ему плевать на родителей.
— Ваш отец у себя в комнате. Вы знаете. А хозяйка в своём кабинете, — с вежливостью ответила ему Татьяна Ивановна.
— И что? Они не спустятся к ужину? — поинтересовался парень. — Они спрашивали обо мне?
— Нет, Руслан Александрович, о Вас не спрашивали. А будут ваши родители ужинать или нет, не знаю. Я велела накрыть, как положено, — отчеканила, как по протоколу, экономка.
— Идите, Татьяна, я сам себя обслужу, — и экономка неслышной походкой исчезла из столовой.
— Всё ясно. Я снова ужинаю один. Как всегда. У нас нет нормальной семьи, — что для Руслана не было тайной.
Вдруг экономка объявилась снова, не спрашивая разрешения у Руслана, стала накладывать еду на тарелки, лежавшие на подносе, явно намереваясь отнести его наверх.
— Кому, Татьяна, вы несёте ужин? Отцу или матери? — спросил экономку строгим голосом парень и добавил тут же. — Понял, как всегда, отцу. Татьяна, давайте, я сам. Идите.
— Но Руслан Александрович, ваш отец просил ужин ему принести мне. Я боюсь, что он будет недоволен.
— Татьяна, не беспокойтесь, он Вам ничего не скажет. Давайте поднос, — и подросток, схватив из руки экономки приготовленный ужин, отправился наверх в кабинет отца.
— Папа, это я Руслан, открой, — стал он стучаться в закрытую дубовую дверь.
В ответ была гробовая тишина, хотя Руслан знал, что отец его хорошо слышит, но снова не желает с ним разговаривать.
— Папа, я принёс тебе ужин, — никто не откликался, но затем минуты через две открылась входная дверь в отцовскую комнату. Александр Петрович, молча, стоял и смотрел на сына, ничего не говоря. Лицо мужчины не выражало каких-либо эмоций. Оно выглядело, как маска покойника. Только глаза говорили о том, что перед Русланом стоит живой человек.
— Папа, можно я зайду? — и, не ожидая ответного приглашения зайти со стороны своего предка, мальчишка вошёл в его комнату.
Положив поднос с тарелками с едой на журнальный столик, Руслан повернулся лицом к отцу. Он же, ничего лучше не придумав, решил снова сесть на своё любимое кресло, что стояло около большого окна. Парня бесило молчание его предка. Ведь Александр Петрович мог говорить, когда хотел, но в разговоре с родным сыном в очередной раз предпочитал снова молчать.
