— Ну… этих двоих… того… А? Узнала, что ты с ними любовь крутил, ну и…
— Не смеши! Мира их обожала! Пуниной раньше моего дала народную. Да и Тучковой документы послала вместе с моими.
— А вдруг Тучковой дали бы, а тебе нет?
Стас Провоторов задал этот вопрос каким-то очень уж трезвым голосом. И посмотрел на собеседника при этом так внимательно, что тот аж побледнел.
— Ты чего? — произнес Захар Ильич враз охрипшим голосом. — Чего так смотришь?
— Так… Смотрю себе. А что — нельзя?
— Да ты не просто смотришь. Ты — с подтекстом. Мол, вдруг Тучковой дали бы, а мне — нет. Вот и мотив. Но дали мне, а не Тучковой. Так что мотива нет. Не убивал я эту дуру. И Завьялова не убивала. И ты не трожь нашу семью! Не провоцируй! Слухи про нас не распускай. Ты понял? Мы еще в силе. А ты кто?
— Никто, ничто и звать никак, — пьяно хихикнул Провоторов.
— Д-да-а… — вытер пот Чулков, — с тобой говорить — что вагоны разгружать. Даже умаялся. Что ты за человек, Стас? Ядовитый, как кобра. И еще жалуешься на судьбу. С таким Характером…
— Да ладно, брось, — примирительно проговорил Провоторов, — лучше давай-ка дернем еще по одной.
Они чокнулись рюмками, выпили, не спеша закусили бутербродами.
— Да-а… — продолжил после паузы Провоторов, — у этих двух акул убиенных много врагов в театре было. Многих они достали. Так что я лично даже и не удивляюсь, что их грохнули. Еще бы Павиванову до кучи…
— А может, и меня с Мирой Степановной? — ехидно спросил Чулков.
Провоторов сделал вид, что не услышал вопроса.
— Сашка Игнатов, хахаль Верки Тучковой, ходит по гостям, — сообщил он, — делает вид, что пьет с горя, что ему надо в жилетку поплакаться, а на самом деле — трезвый. Выспрашивает, что да как. Кто видел, как Тучкова наверх поднималась, кто что заметил — и так далее.
— Собственное расследование проводит?
— Похоже на то.
— На правоохранительные органы не надеется, значит?
— Так нет же никаких улик.
— Почем ты знаешь?. Может, что-то и нашли. Кто-то кого-то, может быть, и видел.
— Да нет. Уже бы предъявили обвинение. А пока — тишина.
— Как думаешь — найдут убийцу?
— Вряд ли. Не засветился он. Или она. Но это кто-то из театра.
— Почему так думаешь?
— Если б одно убийство было — Тучковой, например, — то можно было бы на ее супруга, на Игнатова, грешить. Она ведь в подпитии не разбирала, с кем прыгнуть в кровать.
— Ну ты уж…
— Ха! Значит, ты не в курсе? Пленочка ходит по Зарубинску — групповуху засняли. И она там с Валюшкой Перфильевой — помнишь, была у нас такая?
— Помреж?
— Ну да. Они с ней здорово тогда повыступали. Вот на гастролях мальчишки-монтировщики затащили их в номер и напоили до бесчувствия. Ну а после засняли на пленочку этот бардак.
— Кошмар какой… Я и не знал.
— Если б ты знал, так за версту бы обходил эту дешевую шлюшку. За бутылку портвейна могла всю ночь… А, хрен с ней! — махнул рукой Провоторов. — Пускай теперь там, — он указал наверх, — отчитывается за свои делишки. Но факт тот, что после убийства Пуниной на Санька уже трудно повесить обвинение. Уж Пунину-то ему явно было ни к чему убивать. Да и алиби у него. Так что нужно искать человека, которому обе они насолили. И. человек этот — из нашего театра. Потому что мотив налицо.
— Это какой же? — насторожился Захар Ильич.
— Зависть — вот какой. Кому-то очень надоело, что они под себя гребут.
— Ну… полтеатра тогда можно подозревать.
— Можно и нужно.
— И тебя?
— И меня. А чего уж? Я ненавидел их — и не скрываю. Получили свое.
— Так нельзя, Станислав, — заговорил назидательным тоном Чулков.
— Ты уж тогда Станиславом Юрьевичем величай меня, раз начал лекцию читать о примерном поведении.
— Так нельзя, Станислав Юрьевич, — вполне серьезно повторил Чулков, — людей надо любить.
— Это за что же? За то, что землю всю загадили? Зато, что прочим обитателям планеты житья не дают? За что любить-то вас?
— Почему «вас»? Ты сам-то что — не человек?
— Я? Нет.
— А кто ж ты? Инопланетянин? — расхохотался Захар Ильич. — Слушай, Стас, а ты, может быть, ангел? Только для ангела ты больно злой. Ангелам ведь положено быть добрыми.
— Кто сказал? Ты их видел — ангелов? Вам бы, конечно, всем хотелось, чтобы и ангелы, и те из человеков, за счет которых вы паразитируете, были добренькими, подставляли вторую щеку для битья, да? Так это, милый, для рабов инструкция. Ангелы — существа свободные. И еще — праведные. То есть справедливые. Я не ангел. Но я и не человек. Я — между. А злой я, потому что вижу много. Но моя злость немножко не такая, как у твоей супруги. У меня злость возникает от сознания несправедливости и собственного бессилия. А у нее злость изначальная, животная, а может, даже демоническая. Она же ловит кайф, когда кого-то унижает. Замечал? У нее даже слюна течет от удовольствия…
— Слушай, хватит! — вскипел Захар Ильич. — Это уже не пьяный треп, а нечто большее. Она, в конце концов, моя жена!
— Сочувствую. Но ничем помочь не могу, — очень жестко проговорил Провоторов.
Кожа на его скулах натянулась, точно он похудел враз на несколько килограммов, глаза блестели зло и яростно.
— Я не знал, что ты так ненавидишь ее, — проговорил растерянно Чулков.
