Такое понимание выводит нас на интерпретацию мирового развития как «сложной, раскручивающейся во времени, физическом и социальном пространстве спирали, «рога изобилия», нижний конец которого жестко фиксирован в прошлом, верхний же открыт и совершает вместе со всей спиралью широкие колебательные движения в рамках реально доступных человеку и видимых им альтернатив»730. Такая система, предложенная Н. А. Косолаповым, включает сложные подсистемы — государства, регионы, иные образования, меняющиеся в процессе и под влиянием мирового развития. Процессы таких перемен обладают отчетливо выраженным циклическим характером. Следствием их является становление пульсирующего, живого, все более целостного мирового сообщества, с развитием которого индивидуальность составляющих его частей не только не утрачивается, но и становится все более выраженной.
Этот подход к осмыслению мирового развития способствует пониманию характера взаимодействия в его ходе между отдельными частями и измерениями, в частности социокультурным и политическим. Любые существующие модели взаимодействия расположены во времени, но время никогда не бывает нейтральной количественной шкалой для измерения человеческого опыта. Во взаимодействии обществ, культур нет единого для всех пространства–времени, и это рождает один из драматических парадоксов хронополитики: чем более медленную временную ритмику имеет общество, тем выше вероятность того, что его традиционное политическое пространство станет сокращаться под влиянием вторжения более динамичных культур. Социокультурное время отражает ритмы коллективных действий в каждом обществе, политическое время — ритмы политической жизни.
Точки отсчета для измерения социокультурного и политического времени в каждом обществе выбираются среди событий, социальная значимость которых зависит от национальных традиций и обычаев. Если вектор социокультурного времени складывается из суммы социокультурных ориентаций всех слоев и групп общества, то вектор политического времени зависит преимущественно от поколения, господствующего на политической сцене. Следовательно, направление политического времени может достаточно часто меняться, не совпадая с социокультурной традицией, и такая ситуация часто возникает в модернизирующихся странах. Общество в целом может иметь ретроспективную направленность, отдавая предпочтение повторяемости, сходству и порядку, а вектор политического времени — перспективную, ориентируя на изменения, новизну и прогресс.
В результате наступает ситуация драматического напряжения, намечается болезненный разрыв, способный спровоцировать гражданскую войну. Поэтому политический класс должен чутко прислушиваться к ритмам национальной культуры, чтобы не нарушить тонкой гармонии социума. Искусство политики как раз и состоит в том, чтобы заставить социокультурные традиции служить политическим целям. В культуре существуют парадоксы, когда на крутом повороте развития неожиданно самое архаичное оказывается самым перспективным. Арабская пословица гласит: на крутом повороте хромой верблюд оказывается первым.
В таком контексте первостепенное значение приобретает ответ на те острые вопросы, которые приносит мондиализация: означает ли мондиализация усиление однородности или разнородности мироцелостности, является ли она альтернативной или безальтернативной, имеет она исторические прецеденты или является беспрецедентной, наконец, каков смысл нынешней, кризисной фазы мондиализации? Парадигмальный кризис выразился в неспособности геополитики ответить на следующие принципиальные вызовы:
• победа Запада в холодной войне открыла эру глобальной экспансии западной модели демократии (т. н. «третья волна демократизации»), обернувшейся неототалитарным реваншем. Геополитика не смогла предложить адекватных рецептов от этой планетарной болезни;
• неототалитарное наступление шло «вслед» всплеску этнических национализмов и сопровождалось разрушением «больших пространств» — крупных полиэтнических государств имперского типа, которые всегда выступали главными субъектами геополитики, формировали геополитическую структуру современного мира. Геополитика так и не смогла по сути объяснить «парад суверенитетов», передачу США части морской акватории в Беринговом проливе, невнятную политическую позицию в отношении японских притязаний на Курилы и в отношении расширения НАТО на Восток;
