Самая же концепция была сформулирована монахом псковского Свято–Елеазарова монастыря Филофеем в послании М. Г. Мисюрю–Мунехину, наместнику Великого князя Московского Василия III в Пскове (
«Да еще добро устроиши свое царство — будеши сын света и гражданин вышняго Иерусалима, якоже выше писах ты и ныне глаголю: блюди и внемли, благочестивый царю, яко все христианьския царьства снидоша в твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти: уже твое христианское царство инем не останется»780.
Третий Рим мыслится при этом как последнее земное царство, которое завершает человеческую историю, и тем самым эсхатологически–мессианистическая направленность выходит у Филофея на первый план. Рим олицетворял для него мир, и потому конец Рима — это в его восприятии то же самое, что и конец мира. Только на короткий срок Москва превращается в Третий Рим, чтобы еще на малое время отдалить приход антихриста, отложить тот миг, когда его пришествие станет универсальным явлением. Москва — столица сущностно нового государства, не национального, но сотериологического, эсхатологического, апокалиптического. Характерно в этом смысле, что в то время как в «Изложении Пасхалии» митрополита Зосимы Москва — это прежде всего «новый Константинов град», то послание Филофея говорит именно о третьем и последнем Риме. Более того, в третьем Риме виделся не новый имперский центр мира, а новый Иерусалим. Имперская же гордыня проявилась только тогда, когда «Святая Русь уходит со сцены в подполье и молчание, а сцену занимает держава, которая “слезам не верит”»781.
В целом содержание концепции фактически ограничивалось религиозной проблематикой, ее направленность касалась не столько политического могущества России, сколько преимуществ, превосходства истинного русского православия. Она подчеркивала связь Русского государства с высшими духовно–религиозными ценностями, предусматривая изоляцию от «нечистых» земель. Тем самым она существенно повлияла на внутреннее самообособление России от Запада, формирование среднеевразийской славяноправославной цивилизации и религиозного самосознания русского народа с присущими ему образами Святой Руси и Москвы как Града Божьего. Повлияла она и на идеологическую подготовку перехода к самодержавию.
Филофей обнаруживает логику поэтапного отпадения от православия его порченых членов и тем самым — обретения оставшимися совершенной чистоты. Эта концепция, несомненно, способствовала развитию «островного» самосознания русского народа (если слово «остров» связывать с корнем «остр(ый)», ср. греч. acros, Acropolns — «Остроград, выдающийся город, скала, кремль», лат. асег. Ocras — с общим смыслом «выдающийся на однородном пространстве»). Остров — как выделенное, избранное пространство в «пучине вод», океане погибели. Остров Россия — как «катехон», единственное православное царство, законная Империя. Отметим, что это представление в некотором смысле воспроизводило древнейшие идеи неразрывной связи божественного начала и родительного пространства.
По мнению К. Н. Леонтьева, высшая цель, к которой фатально влечет Россию ее история, не может обуславливаться соображениями этнического порядка, это — задача религиозная. «Истинно–национальная политика должна и за пределами своего государства поддерживать не голое, как говорят, племя, а те духовные основы, которые связаны с историей племени, с его силой и славой». Для России такой духовной основой является православие, которое защищает ее от разрушающего влияния Запада и вовлекает в сферу не только славянских, а и восточных межнациональных отношений. В связи с этим политике «православного духа» он отдавал предпочтение в сравнении с политикой «славянской плоти»782.
