Имперский мессианский миф может охватывать своими гипнотическими влияниями не только саму империю, но и пограничные страны, так как согласно ему власть империи всеобъемлющая и распространяется на весь мир, охватывая и круговорот естественных явлений. В империи выражается общий закон мира — «устроение к единству» (Л. П. Карсавин). В соответствии с ним императору как «главе мирян» подчинены все земные силы. «Белый Русский Царь отождествлялся с Царем Мира, а русский народ становился избранным сосудом благодати, спасителем, богоносцем, нацией Святого Духа», — отмечает А. Г. Дугин772.
Хронософское измерение мессианизма проявлялось в особом чувстве времени, которое связывалось с жизнью империи. Византийская империя была неразрывно связана с «imperium romanum» поздней античности, заимствуя традицию, содержавшую римские, а также чисто эллинистические и восточные элементы, полученные как через посредничество Рима, так и через непосредственные контакты. В монашеской среде, преданной идее универсальной империи, постепенно сформировался принцип «translatio imperii».
Идея простого Римско–Константинопольского преемства в VI в. уступает место представлениям о том, что Византия есть Рим новый и обновленный, призванный возродить Рим древний и падший. Это была концепция «Renovatio imperii» («обновление империи»), которая достигла своего расцвета между IX и XII в. и предусматривала фигуру умолчания по отношению к немецким императорам.
На Западе падение Рима не означало ликвидации империи де–юре, она оставалась политической реальностью, как римское право — юридической. Эта своеобразная вертикальная империя воспринималась как «мистическое тело», которое именовалось то христианской республикой, то христианской империей.
В мессианском сознании восприятие мировой истории окрашено глубоким эсхатологизмом, мечтой о Конце Мира, на грани которого откроется промыслительная роль каждого из народов земли. Это взгляд из кончающегося мира на «финальное богоявление». Такое мировосприятие девальвирует уже свершившуюся национальную историю как нечто ничтожное в сравнении с большим и единственным мигом Второго Пришествия. Устремленная в вечность, мечта о Конце Времен не имеет ничего общего с прогрессистскими ожиданиями Золотого Века.
Наиболее полно эсхатологический финализм раскрывается в русско–православном сознании, в котором Конец Времен воспринимается как нечто глубоко национальное, имеющее отношение прежде всего к судьбе русского народа. Практически вся русская история, начиная от мученической гибели святых князей Бориса и Глеба, переживается им как катастрофа. Начиная с конца XV века, ожидания Антихриста становятся на Руси всеобщими, достигая своего апогея в расколе. По словам А. Г. Дугина, «смысл России в том, что сквозь русский народ осуществится самая последняя мысль Бога, мысль о Конце Света»773.
Русский православный эсхатологизм следует отличать от хилиазма как учения о грядущем земном «тысячелетнем царстве». Православная Церковь учит, что «тысячелетнее царство» уже осуществилось после прихода Иисуса Христа в Византийской империи, когда дракон — древний змий — был связан. Падение Византии было концом «тысячелетнего царства», и лишь православная Русь, переняв эту миссию от Нового Рима, стала на некоторое время оплотом православия в мире всеобщего отступничества, как бы чудесным продлением на некоторое время «тысячелетнего царства» на особой богоизбранной, провиденциальной территории.
Раскол и стал той предчувствуемой катастрофой, которой было наполнено русское мессианское сознание, поскольку вслед за ним последовала реальная десакрализация Руси, явный ее отход от мессианской роли. Отменяется Патриаршество, столица переносится из Третьего Рима в безблагодатные болота западных окраин. Даже страна получает новое имя — латинизированное «Россия» вместо славянского «Русь». Мессианская парадигма перестала быть определяющей в государственной идеологии Российской империи. Несмотря на это, эсхатологически–мессианское сознание сохранило свои корни в русско–православной цивилизации вплоть до нашего времени, порождая в нынешнее трансформационное время ощущение того, что мир вот–вот рухнет, растворится.
Антропософское измерение мессианизма развертывается вокруг сакральной личности императора, олицетворяющего статус богоизбранности мессианского народа. Так, в основе Византийской империи была заложена идея, согласно которой земная империя есть копия Царства Небесного, а правление императора — выражение Божественной власти. Империя — это икона Царства Божьего, наиболее драгоценное в мире золото, по словам диакона Агапита. В своем идеале это — сообщество людей, объединенных идеей православия, то есть правильной веры, и таким образом преодолевших то деление на языки, этносы, культуры, которое было следствием греха — попытки человечества самостоятельно достичь небес, построив Вавилонскую башню.
