– Дети, особенно младшего возраста, постоянно рассказывают о том, что происходит дома, – наставительно заметила Дарина Дмитриевна. – Вам это любой учитель или воспитатель детского сада скажет. Но сейчас не об этом. Мальчик тянется к вам, жалеет вас, а где же ваша жалость к нему? Вы ведь женщина! То, что вы избегали его, игнорировали, – плохо. Но рукоприкладство! В последнее время вы позволяете себе и это!
– Я никогда и пальцем его не трогала, – еле выговорила ошарашенная Полина.
– Прекратите лгать! – отчеканила учительница и встала со стула. – Я своими глазами видела на его руках следы синяков! А недавно Алик признался, что вы впали в неистовство и избили его! – Дарина Дмитриевна задохнулась от волнения, но договорила: – Я… я не хотела бы, вы с мужем уважаемые люди, у вас сейчас непростой период, и раньше никогда ничего подобного не было. Только предупреждаю вас: если такое еще раз повторится, я буду вынуждена уведомить соответствующие инстанции!
Полина медленно брела по длинному темному коридору к лестнице, вспоминая кошмарный, абсурдный разговор. Что происходит с нею? Что стало с ее жизнью? Как могло случиться, что она сидела и выслушивала эти невозможные слова в свой адрес?
Синяки, избиения… Полина настолько опешила, что не сумела четко и внятно опровергнуть нелепые обвинения.
Сейчас она даже не могла припомнить, чем окончилась беседа с учительницей. Единственное, чего ей хотелось, – оказаться подальше отсюда. Стыд, обида, растерянность переполняли ее, гнали прочь. Полина чувствовала себе несчастной, одинокой, больной.
Притихшая школа казалась заколдованным замком, в углах притаилась чернота, по потолку двигались тени. Ей вдруг почудился смутный запах сырости и гнили. Вот-вот неведомое
Секунда – и она пропадет, сгинет, успев напоследок подумать, что сегодня двадцать второе марта, день, который стал для нее последним, и это уже никогда не изменится…
– Здравствуйте, тетя Полина!
Она громко вскрикнула и попятилась.
– Не бойтесь, это я, Лиля.
Полина прижала руки к груди, стараясь перевести дыхание. Она стояла на лестничной клетке, впереди было окно, и девочка сидела на подоконнике. В руках у нее было что-то пестрое. Подойдя ближе, Полина увидела, что это шапка с большим помпоном.
– Как ты меня напугала! – Ей все никак не удавалось прийти в себя. Лиля спрыгнула с подоконника. – Ты почему не дома?
– Хотела спросить у вас кое-что, – глядя в пол, проговорила девочка.
Они пошли вместе вниз по лестнице.
– Знала, что вы придете на собрание, и ждала.
– Почему же ты к нам не пришла?
– Мне надо с вами наедине поговорить. А дома у вас… этот. И звонить я не хотела, вдруг он подслушает. Узнает, что я звонила.
Лестница кончилась, и Полина остановилась, повернувшись к Лиле. Что опять за разговоры, намеки, тайны? Как же она устала от этого!
– Лиля, я неважно себя чувствую. Пожалуйста, не ходи вокруг да около. Скажи прямо.
– Давайте поживее! Мне школу нужно закрывать! Скоро уже девять, – крикнул им через весь коридор сторож, который сидел за столом возле входной двери.
– Извините! Мы идем. – Полина заторопилась к выходу.
Лиля на ходу надела шапку, застегнула куртку.
– Тетя Полина, вы ведь домой? Подвезите меня, в машине поговорим.
Несколько минут спустя они сидели в салоне автомобиля. Полина завела двигатель, прогревая машину.
– Мы одни, – сказала она. – Никто нас не слышит.
– Угу. – Лиля кивнула. Она низко склонила голову, а когда подняла, в глазах ее блестели слезы.
Вид плачущей девочки, к которой была так привязана ее дочь, заставил Полину позабыть о собственных бедах и проблемах. Она повернулась к ней, прижала к себе.
– Тише, Лилечка, успокойся, моя хорошая, не надо, – шептала она, а девочка плакала все горше, и худенькое, как у птички, тельце тряслось и дрожало. Шапка с нелепым огромным помпоном сползла набок, и Полина сняла ее с головы Лили, бросила на заднее сиденье.
Она и сама не заметила, что тоже разрыдалась. Вдруг подумалось, что наконец-то она плачет рядом с человеком, который в полной мере разделяет ее горе («О чем это я? Женя ведь тоже горюет искренне!»), и что это хорошие, очистительные слезы, которые приносят облегчение, а не рвут душу в кровавые клочья.
– Я так по ней скучаю, – сдавленным, хриплым от слез голосом пробормотала Лиля. – Никак не могу поверить…
Полина ласково гладила девочку по волосам, от которых шел слабый запах табачного дыма. «Так я и знала: Лиля пытается курить!» – мельком подумала она.
– Да, милая. Я тоже скучаю.
Выплакавшись, Лиля отодвинулась от Полины, откинулась на сиденье. Глаза у нее были красные, воспаленные, лицо опухло. Полина подумала, что и сама выглядит не лучшим образом. Она достала из бардачка салфетки, взяла себе и протянула Лиле.
