И я еще почему-то думал, что никогда не помнил моего настоящего отца, он был загадкой для меня, исчезнувшим божеством. И всего несколько земных предметов, говоривших о его давнем существовании, — желтая картонная фотография и старый бритвенный прибор да верстак, на котором он строгал. Этого было так мало, как верующему икон с Христом, пока чтением религиозных книг и воображением он не внушит себе веру в то, что наместник бога на земле жил, страдал.
Я не обвинял мать в притворстве, когда она просила меня звать отчима отцом, но, сколько возможно, избегал этого. Было начало осени, когда она позвала меня с улицы и сказала, что умирает. Две бабки вышли в сени, и тогда она, зарывшись лицом в мою пропахшую рыбой рубашку, заплакала.
— Он у тебя в моряках был, — сказала она. — Добрый был, сильный… Война, сынок… Остальное… Хотела, чтобы тебе было лучше… Не судьба, значит…
Как мало было всего, чтобы я думал об отце вещественно, зримо, и о том, чего во мне больше — наследственного или добытого в игре жизни.
Тишина. За стенами камеры, в пяти шагах от меня, возле электронного пульта, сидят люди, исследуют пораженное тело. И мне кажется, что я слышу дыхание огромной толпы, собравшейся у пульта. И потрескивание костров — их много, они тянутся по холмам и лощинам далеко к горизонту, их целое созвездие. Мой приемник настроен на волну короля Непала, и сквозь грозовые разряды, взбудораженный, дико свистящий эфир, обрывками долетает сюда его хриплый голос.
— Ай кинг оф Непал… Что у вас делается?
— Темно, только костры, — отвечаю я, сам еще не зная, почему темно и разложены костры.
— И у нас ночь, всюду горят костры, — говорит он. — Но где же солнце?
— Его не будет, пока люди не выяснят, свалял ли я дурака, заглушив реакцию в атомном котле, — отвечаю я и улыбаюсь этой внезапной догадке.
— Но как ты сам считаешь?
— Я еще не разобрался во всем этом…
— Люди соседнего государства воруют у моего народа дрова для костров…
— И ты выдвинул войско.
— Да, военного конфликта не избежать…
Скрежещет, беснуется эфир. Белая молния вспарывает темноту. Двери камеры открыты, входит лаборант, заслонив спиной яркий узкий пучок солнечного света.
— Сеанс кончился, — с улыбкой говорит лаборант, берясь за набалдашники раструбов. — Что-нибудь приснилось?
— Ничего особенного, — отвечаю я и вытираю платком потный лоб.
«Та-та-та… Та-та-та…»
Шум работающего двигателя не слышен и, по мере того как мы приближаемся к стрельбищу, остаются одни только звуки выстрелов. Потом стрельба обрывается — тихо, очень тихо, и в этой тишине медленно идет мимо «фантом». Я наблюдаю за ним и нахожу, что он чем-то похож на меня, красивый, окруженный красноватым, дрожащим сиянием. «Фантому» надоело лежать, и он вышел на прогулку, и солнце просвечивает его насквозь. Это мой двойник и призрак, но почему он бросился бежать, вскидывая несгибающиеся ноги?
Ко мне возвратился слух — улавливаю звонкий топот. «Фантом» приближается ко мне, узнал, но в это время вдали звучит одинокий выстрел, и пуля пробивает голову призрака насквозь. Он не падает, продолжает бежать ко мне, и я напрягаюсь, чтобы подхватить его.
Позади него, на краю поля, стоит Капитан, испуганно рассматривает ствол дробовика, из которого вьется синий пороховой дым.
А «фантом» бежит, и почему-то к груди его прижат круглый земной шар. Последний, звонкий шаг, и «фантом» валится у моих ног, разлетаясь на составные части. И я хватаю выпавший глобус, но он горячий, как пушечное ядро, которое вот-вот взорвется. И я отдергиваю руки и, зажмурив глаза, жду взрыва…
— Успокойся, дорогой, мы уже приехали, — ласково дотрагиваясь до меня, говорит пожилой санитар.
Стрельба отдалилась, машина останавливается. Выбираюсь и стою на дорожке, посыпанной крупным чистым гравием. Войлочные подошвы тапочек быстро нагреваются, щекочут пятки. В водянистой синеве неба рокочет невидимый самолет, запах цветущей черемухи, пчелиная звень.
— Серега! Смотрите, Серега!
Я вздрагиваю.
Со второго этажа из открытого окна уставились на меня гаврики по лаборатории.
— Привет, — говорю я. — Загораете?
— Ждем клизму, — отвечает Славка Курылев. — К тебе там гость…
И я вижу, как от приемного покоя мелкими, осторожными шагами направляется в мою сторону Капитан. На солнце матово светится его узкая лысина. Он ставит скрипучий старый портфель на гравий, но тот падает, и Капитан вынужден его снова взять в руку.
— Здравствуй, Сережа! — говорит он приятным, мягким голосом. — Сегодня домашних навестил, карету пригнал. — И показывает на свой «Москвич», сверкающий на солнцепеке.
— Извините, что заставил вас ждать, — говорю я. — Только что из экспериментального корпуса…
— Да, мне говорили. Сегодня из Парижа вылетает Янковский…
И он растерянно смотрит на санитара, который подходит к нам. Мне надо в палату. Я развожу руками.
— Пойдемте в мою палату, — говорю я Капитану.
— Да, разумеется, — поспешно отвечает он и идет следом за мной.
Ему протягивают белый халат.
— Пожалуйста, недолго. — Дежурный врач провожает нас недовольным взглядом.