– Нет, Лес. Не Стед.
– Тогда помоги найти другого. – Лес взялся за свой галстук-бабочку, пытаясь сдержать гнев. – Этот вечер – наш единственный шанс. Мы должны извлечь максимум пользы. Найди другого, пока я обрабатываю этих.
Судя по лицу Дая, он предпочел бы выпить яду.
– Попроси Вайолет впустить тебя в каюту, осмотрись, потом отчитайся мне. Легче легкого. Об остальном я позабочусь.
– Я не хочу шнырять по чужим каютам. – Дай опустил взгляд на носки своих ботинок, как делал всякий раз, когда не мог принять решение. – Кажется, я кое-кого знаю… Или это ерунда. Не знаю точно…
– Говори, я решу сам, – перебил Лес, стараясь выглядеть не слишком уж нетерпеливым, чтобы не спугнуть Дая.
– Во-первых, ты все не так понял.
Дай отобрал из рук Лесли бабочку и взялся завязывать ее на его воротнике сам. И Лес обнаружил, что он благодарен одновременно и за помощь, и за взгляд Дая – приятное ощущение тяжести этого взгляда на себе. Не было ничего приятнее, чем знать, что Дай на него смотрит. Что он с ним.
Занимаясь бабочкой, Дай рассказал, как видел Марка Флетчера в курительной комнате и как тот пытался покрыть карточный долг украшением жены. Каким печальным было его лицо, как он дрожал от вины. Лес, надо признать, был малость изумлен. Он-то считал, что Флетчер из тех, кто играет по правилам, потому что боится быть пойманным. Чем больше Лесли об этом размышлял, тем яснее понимал: адвокат, привыкший обходить закон, чтобы решить дело в пользу клиента.
– Так-так-так, – произнес Лес. – Я б сказал, звучит многообещающе. Снедаемый виной мужчина с богатой женой.
– У него трудности…
– Если не хотел, чтобы я знал, зачем тогда рассказывал? Он идеален, Дай. И, клянусь, едва ощутит укол.
– Не надо было ничего говорить.
Дай развернулся, вскидывая руку так, словно хотел, жаждал ударить что-нибудь. В крошечной, битком забитой каюте хватало вариантов, однако он каким-то образом сумел сдержаться.
– Лес, меня уже тошнит от этого: от всех интриг, лжи, обмана. Где-то должен быть предел.
– А я устал от того, что ты вечно ведешь себя как самаритянин, – вырвалось прежде, чем Лес успел себя одернуть. – Мы выросли в одном районе, Дай. Ты знаешь, что случается с самаритянами.
– Ага. Их облапошивают такие, как ты.
Слова оказались больнее любого удара, который он получал от Дая.
– Тебе не нравится, чем я занимаюсь, но я делаю это для нас. – Лесли снова к нему приблизился. – Все это для того, чтобы мы выжили. Мы не сможем заниматься боксом всю жизнь. Не сможем зарабатывать тем, что получаем по башке. Я, например, не собираюсь сдохнуть на ринге, как старая кляча, все еще запряженная в повозку.
– Вся эта ложь, жульничество и мошенничество… Иногда мне кажется, что я тебя не знаю. Что я не могу тебе доверять.
А вот это уже был пушечный выстрел прямо в сердце.
– Как ты можешь так говорить? Обо мне? После всего, что я сделал…
Но Дай уже захлопнул за собой дверь, и Лес остался наедине с запахом его пота и помады для волос в крошечной комнате, заваленной рваной одеждой и вонючей селедкой: эти запахи стали напоминанием, насколько маленькой и безвыходной была их жизнь. Его жизнь в двух словах – извечные начинания и падения, как бы сильно он ни боролся. А он боролся так упорно, что выбивался из сил. Так упорно, что не собирался останавливаться, пока не рухнет замертво, как та кляча.
То, что он старался для них, – это была правда. Для них обоих. Разве не верх иронии, если это и станет причиной, по которой он все-таки потеряет Дая Боуэна? Ведь это его самый большой страх. Что однажды Дай наконец поймет правду – что Лесли Уильямс никогда не был достаточно для него хорош.
Когда глубокий кремовый шелк платья, украшенного стеклярусом и стразами, окутал ее распухшее тело, словно мягкие струи воды, Мэдди сцепила руки. Ночью кожа на них растрескалась после… После того, что она сделала, кожа стала сухой, несмотря на масло с ароматом примулы, которое Мэдди неоднократно в них втирала. К счастью, у нее была идеальная пара вечерних перчаток в тон одеянию, светло-ореховых, и бриллиантовое ожерелье под горло.
Она изучала свое лицо в зеркале, накрашенное так, чтобы скрыть круги под глазами. Ночь вышла очень долгой. От ночной рубашки, промокшей насквозь и пропахшей солью бассейна, разумеется, пришлось избавиться. Никто не должен был узнать, что случилось. А значит, когда Мэдди, мокрая до нитки, наконец взобралась по лестнице для прислуги, она тихонько вернулась в каюту, разделась, завернула испорченную ночнушку в наволочку, надела пальто (из простой коричневой шерсти – вышла неплохая маскировка), а затем выскользнула обратно и, выбросив позорный сверток за борт, проследила, как он растворился в темноте ночного океана. Все это отняло массу сил, да еще и на ужасном ветру, но дело было сделано. Все следы ее кратковременного помешательства сгинули. Если бы еще стереть их из памяти было столь же просто!
