– Не плачьте, пожалуйста, – и после этих слов девочка уткнулась личиком в колени Ынсо и тоже заплакала навзрыд.
Поведение девочки тронуло Ынсо, она вытерла свои слезы, наклонилась над плачущей девочкой и, не зная, что делать, потрясла ее:
– А что ты плачешь?
– А она плакса. Плачет даже при виде собачек, – сказала сочувственно другая девочка, сидя напротив них на корточках.
Пока Ынсо раздумывала, как избавиться от плачущего ребенка, та еще глубже зарылась в складки ее юбки, продолжая всхлипывать. Другая девочка, назвав свою подругу плаксой и не придумав что бы еще такого сказать, убежала к цветочным клумбам.
Ынсо осторожно отстранила от себя плачущую девочку и, словно убегая от нее и от себя самой тоже, быстрым шагом направилась к автобусной остановке и села в первый подошедший автобус. Она не знала, куда отправиться, поэтому проехала один квартал и сошла на оживленной главной улице города, где было много разных магазинов.
Выйдя из автобуса, Ынсо сразу обратила внимание на ряд совершенно пустых телефонных будок и встрепенулась: «А если я снова позвоню и Ван возьмет трубку, что я ему скажу? – подумала Ынсо, но одернула себя. – Тебе же сказали, что он в командировке, куда ж ты собралась звонить?! Даже если мне и удастся поговорить с ним, у меня не хватит смелости спросить, почему он не сдержал обещания. Он уже, наверное, совсем забыл о своем обещании?»
«Заветная клятва» – кажется, так называется стихотворение Уильяма Йейтса. На память Ынсо пришли строки из этого стихотворения:
Почему тогда он не позвонил ей еще до того, как позвонила она? Почему тогда не пришел в назначенное место? Почему не сказал ни слова, не предупредил? Почему именно она, измученная ожиданием, первая позвонила ему и слабым голосом спросила его об этом, а он небрежно бросил, что не знает.
«Не знает?» – от этих слов Ынсо замерла. «Он говорит, что не знает потому, что забыл или что-то случилось? Если что-то случилось, то можно было сказать или предупредить. Но Ван, что бы я ни говорила ему, не слушал и лишь обрывал меня словами: ″Разве это так важно?″ – и, закурив, затягивался сигаретой. Потом я все же решилась спросить его снова, а он бросил: ″Я устал″».
«Так что же тогда важно?!» – терзалась Ынсо. Она так измучилась, что не смогла бы в тот момент поднять и чашку кофе.
Ынсо пошла дальше.
Она решила для себя, что больше не будет спрашивать, почему он так поступил. Хотя и решила, но все же ожидала звонка с объяснением, чем сильно утомила себя.
Ынсо без всякой цели ездила по эскалатору универмага, перегибаясь через перила, пыталась рассмотреть то одно, то другое. Повсюду в большом количестве были выставлены новые весенние модели одежды и обуви. Манекены были одеты в воздушные блузки, на витринах стояли блестящие белые туфли. Разглядывая отделы с одеждой и проходя мимо, она вдруг остановилась перед обувным отделом и, вспомнив о плачущей на ее коленях девочке, непроизвольно потрогала свою юбку: «Как ребенок может заплакать, видя слезы совершенно незнакомого ему человека?» Она стала рассматривать жемчужные бусы в ювелирном отделе, и они напомнили ей слезы той маленькой девочки. Она взгрустнула и вышла на улицу.
«Что бы мне сделать?» – Стоя под весенними лучами солнца, Ынсо окинула взглядом высоченные здания и, как ребенок, машинально засунув большой палец в рот, стала сосать его. На каждом здании развевались рекламные плакаты.
Как только на нее накатывали думы о Ване, становилось невыносимо больно, трудно было дышать, не хватало воздуха, и ей ничего не оставалось, как бродить по улицам, сосать свой палец, и это успокаивало.
От переутомления глаза ее слипались, чтобы не уснуть на месте, она долго стояла на улице и смотрела вверх на окна зданий. «В них, наверное, столько людей, столько окон, но почему-то нет ни единого открытого окна». – Ее безразличный взгляд остановился на каком-то плакате: «Выставка четырех американских постмодернистских художников».
Ынсо направилась к зданию, где развевался этот плакат. Картинная галерея находилась на седьмом этаже – пришлось садиться в лифт. Двери закрылись, но кабинка не трогалась с места. Мгновенно она бросилась к дверям, вспомнив свой страшный сон в фуникулере и свое деформированное лицо, рефлексивно протянула руки, чтобы застучать по створкам, но одумалась и усмехнулась. Кнопка седьмого этажа не горит. Она просто села в лифт, забыв нажать на кнопку этажа. Из-за этого мгновенного кошмара по всему телу пробежали мурашки. Ынсо нажала кнопку седьмого этажа, лампочка загорелась, лифт мягко и бесшумно стал подниматься и высадил ее как раз напротив входа в галерею.
