— Знаешь, я почему-то так и подумал. — Шалыга перевел взгляд на недоеденный бутерброд, положил его в рот, прожевал, вытер тыльной стороной ладони жирные губы. — Простите, это такая привычка у меня: всех, кто по возрасту годится мне в ученики, называю на «ты» после первой рюмки. Ничего?
— Ради бога! — отмахнулся Мельник.
— Так вот, — дед Иван устроился за столом поудобнее, — скажу тебе, что Тихим затоном время от времени народ интересуется, и не зря. Только я ведь какой-никакой краевед, поэтому некоторые слухи проверил. Много разных легенд о затоне появилось не из воздуха. Там действительно нехорошее место. Я бы даже сказал — страшное.
— Вурдалаки, привидения, другие лесные и водяные чудовища — все это правда?
— Существ уродливее человека на самом деле природа не выдумала, — тихо произнес дед Иван.
Мельник отметил: совсем недавно он где-то уже слышал подобную фразу. Хотя, в конце концов, он сталкивался с проявлениями дикой человеческой жестокости ежедневно в течение десяти лет. Поэтому в чем-то был согласен с таким выводом. Между тем хозяин налил по второй и продолжил, явно воодушевляясь, оседлав любимого конька:
— Начинать надо издавна. К середине восемнадцатого века наше село называлось Низовое. Поскольку лежало вниз по течению Десны. Принадлежало оно тогда казацкому полковнику Омельяну Бирке — он получил его в подарок от самого Кирилла Разумовского за верную службу.
Мельник хотел было спросить, кто он такой, этот Разумовский, и почему имел право раздаривать сёла налево и направо. Но вовремя прикусил язык — сценарист, под которого он сейчас косил, точно должен был это знать. Поэтому он лишь с умным видом кивнул головой.
— Впоследствии Бирка проиграл имение вместе с селом в карты помещику Северину Козубу. С тех пор оно стало называться Козубы и переходило по наследству от потомка к потомку до самой революции. Сын Северина Козуба, Пантелеймон, которого здесь называли Панько, но только за глаза, отличался лютым нравом. Мог запросто забить до смерти любого крепостного за малейшую провинность. Или собак натравить — у него огромная псарня была. Любил такое, например, развлечение. Примет какого-то виновника и скажет: «Могу приказать забить тебя плетьми до полусмерти, а всем остальным под страхом смерти запрещу к тебе подходить. Так и умрешь медленно, в страшных мучениях. А могу просто так на волю отпустить. Если, конечно, от собачек моих убежишь». Бежать бедолага должен был через широкое поле в лес. Добежит до деревьев — спасется. Конечно, надежда какая-то появлялась. Только никому не удавалось убежать от лютой стаи псов. Сам Панько Козуб скакал за ними верхом и гарцевал вокруг того места, где его собаки терзали пойманную жертву за горло и мошонку.
Представив себе эту картину, Мельник вздрогнул. Ему показалось, что он сам ощущает безумную боль от острых собачьих клыков, впивающихся в тело.
— Но больше всего страдали молодые девушки-крепостные. — Дед Иван говорил, будто читал ученикам урок. — Матери боялись рожать девочек, а когда рожали, то просили Бога, чтобы не давал им красоты. Но, как назло, девушки в Козубах вырастали красавицами. Панько терпеливо ждал, пока им исполнится пятнадцать, и забирал к себе в имение горничными. Если девушки были послушны и покорны, то вскоре возвращались домой с младенцем от господина. Далее вынуждены были нянчить незаконнорожденных. И очень сильно везло, если находился парень из крепостных, который соглашался жениться и принять женщину с, так сказать, довеском. Но чаще девушки все же пытались сопротивляться. И тогда их искалеченные тела верные слуги господина Козуба вывозили среди ночи к Тихому затону. Там забавлялись с ними напоследок, а затем топили в темной воде. Сколько молодых жизней похоронено под водой, точно не знает никто. Слухи о забавах Козуба гуляли по округе, доходили до губернии, только никто ничего не мог, а скорее не хотел поделать. Однако там же, в Тихом затоне, нашел свою смерть и сам Панько.
Вдруг, словно по заказу, в одночасье погас свет.
Мельник машинально потрогал оружие, но хозяин пробурчал что-то нецензурное в адрес подстанции, с которой постоянно так. За окном было еще не совсем темно, и сумерки медленно окутывали все вокруг. Сидеть так и слушать страшные истории при других обстоятельствах действительно было бы интереснее. Но Виталию вдруг стало от этого всего не по себе. Между тем дед Иван уже чиркал спичками, зажигая фитилек огарка свечи, торчащего в глиняном горшке. Пламя задрожало, бросая на стены причудливые тени. Дед призывным жестом взял рюмку. После того как они выпили, он закусил салом с хлебом и продолжил:
