Да, неплохо получилось! В который раз, Ковалёв удивлялся одному из первых строений лагеря, возведённому, то ли в шутку, то ли всерьёз, после спонтанно брошенной Егорычем фразы: "Если быстро, то можно юрту поставить". Конечно, великим зодчеством не назовёшь, но довольно практично. Скорее, не юрта, а цирковой шатёр с главным элементом в центре – большой печи, равномерно отдающей тепло по всему пространству. Да и строить, в общем-то, было не сложно. За месяц воздвигли, как тогда казалось, этот временный деревянный клуб. Ковалёв подсуетился сделать для себя небольшую хозяйственную пристройку, где соорудил лежанку и выделил место для небольшого стола. Постепенно, пристройка стала для него и домом – ночевал тут же, как говорят, не отходя от рабочего места. Мечта лагерника – работа и дом в тёплом месте, в прямом и переносном смысле.
И вот сейчас, после обеда, Ковалёв отворил дверь клуба и вошёл через основной вход. Ближе к печке расставлены столы, как парты в школе, на стенах-перегородках развешаны плакаты: для ликбеза – азбука и простейшие правила русского языка, подальше – детальная схема конструкции грузового автомобиля, рядом – насыщенная подробностями схема экскаватора "Ковровец". Справа от входа обрастал наглядной агитацией Красный уголок. Правда, для него настоящего угла в необычном строении не нашлось, но это не мешало культурно-воспитательной работе. В глубине, слева, за отдельными столами сидели двое подчинённых Ковалёва.
Ковалёв остановился перед большим посылочным ящиком – можно, наконец-то, разобрать. Что-то здесь оставить, что-то по жилым баракам распределить. Перебрал содержимое: большие плакаты, маленькие брошюрки-агитки, скатанные в рулон транспаранты. На одном ярко красном плакате глаз задержался. Два человека. Землекоп, вгрызающийся в землю штыковой лопатой. Налитые мощью мускулы широкой груди – широкий хват рук-рычагов. Свободного кроя брюки идеально сидят на поясе. Основательные ботинки обеспечивают упор о землю. Нашим землекопам такие бы ботинки! Взгляд сосредоточен, волосы образуют плотную чёлку, нет не безвольно свисающую, – только жёсткая чёлка помогает свершениям. В этом, художник, возможно, и переборщил. Второй человек… с профессией определиться труднее. Закатанные по локоть рукава рубашки, чёрный фартук закрывает грудь и спускается к коленям. В руках четыре прута арматуры с загнутыми концами. Можно предположить, что этот человек – банальный крючник, но головной убор с широкими полями, как у панамы, не оставляет шансов – похоже, сталевар. Но к чему он здесь… на Строительстве? Может всё-таки задействован на бетонных работах? Тогда добротные ботинки, действительно, не помешают. Что ж, художник позаботился. Плакат гласил: "Каналоармеец! От жаркой работы растает твой срок".
Ковалёв нашёл свободное место на стене. Через маленькое отверстие в доске сифонило и плакат с жаркими каналоармейцами пришёлся кстати. Оценив правильность горизонта верхней части плаката, Ковалёв, в подтверждение себе, кивнул и направился к щупленькому пареньку, лет шестнадцати, притулившемуся за столом, ближе к печке. Тот, обвив правую ногу вокруг левой, скрючился над листом бумаги и что-то увлеченно рисовал. Казалось он водил по бумаге носом, спрятавшись от посторонних взглядов под ярко-рыжими кудрявыми лохмами, свисающими с головы.
– Привет, Ватрушка! – Парень от неожиданности вздрогнул и опасливо задвинул клочок бумаги под большой лист ватмана, – когда стричься будешь?
– Дядя Саша! Вы же знаете, я в агитбригаде выступаю. Там по роли положено. Мне начальник разрешил, – Ватрушка повернул к Ковалёву лицо, почти круглой формы, усеянное веснушками, растянул улыбку, обнажив проём на месте передних зубов. – И, вообще, в лагере воспитатели клички не должны употреблять.
– Неужели? … да посмотреть на тебя. Владимиром величать не к лицу. С таким именем только князья… да Ленин. Ладно, показывай, чего прячешь?
– Ничего… – Ватрушка смутился.
– Ты чего, старого дельца думаешь обмануть? У меня же глаз намётан. Опять за старое взялся? Липовые командировки рисуешь?
– Да, что вы, дядя Саша, я работу делаю, какую поручили, – Ватрушка всё же нехотя вытащил листок с карандашными набросками.
– Я ж велел тебе для стенгазеты сценку нарисовать, – Ковалёв в запале продолжал говорить, всматриваясь в рисунок, но вдруг осёкся и замер. Надменная женщина взирала вдаль. Жёсткий взгляд близко сдвинутых глаз, нос, нависающий над маленьким плотно сжатым ртом – всё указывало на недовольство и величие. Густой парик с вензелеобразными локонами, аккуратно укреплённые невидимыми стяжками. Обнажённая открытая крупная шея окаймлялась воротом, стилизованным под лавровый венок. Мощный стан женщины прятался за пышной мантией, убранной декоративными складками и пересечённой по диагонали широкой лентой – атрибутом власти.
– Да, это ж, Катька! …с царской сторублёвки. Ты чего на плакат её хочешь? – Ковалёв расплывался в улыбке, – кстати, откуда ты такие деньги-то знаешь?
