И вдруг сработал закон непредвиденных последствий. Стали заболевать и гибнуть солдаты, использующие зараженные тампоны. По сути, такая вспышка могла быть и к лучшему – продажи колистина только выросли бы. Но смертельные бактерии оказались вовсе не стандартными
– Человек по фамилии Боуман не проблема, – заявил Адельгейд.
Желудок Рейтора исполнил сальто.
– Что еще?
– Человек по фамилии Лэйтроп обнаружил утечку из УПРБ.
– Что?!
За молчанием Адельгейда от Рейтора не укрылось презрение к глупости вопроса.
– Действительно, как? Но «как» сейчас не главное. Нужно что-то делать.
– С передачей сообщений?
– Нет. Не с передачей. Она – часть прошлого, которое не изменишь. Это не всё.
– Что еще?
– Одной из лабораторий УПРБ неожиданно повезло. Пока полной информацией владеет только один человек – ученый по фамилии Кейси.
Ноги Рейтора подкосились, в голове замелькали мысли.
– С Лэйтропом разбирайтесь вы. Со вторым вопросом мы справимся сами. Позаботимся о бедолаге Кейси и его счастливом открытии.
– Но…
– Грей, – буркнул Адельгейд, и связь оборвалась.
Несколько мгновений Рейтор пялился вдаль невидящим взглядом. Затем очнулся. Окончание разговора с Адельгейдом всегда приносило огромное облегчение. И отключение спутникового телефона тоже – пользоваться им, несмотря на все гарантии, было опасно. Некоторые риски ощущаешь сильнее, чем остальные.
Рейтор продолжал стоять перед панно с Геттисбергским посланием, притворяясь, что читает слова величайшей речи Линкольна. Неожиданно на глаза попалось слово «правительство», и мозг за него зацепился. Натан Рейтор ненавидел правительство. Редко кому удавалось заставить его ощутить свое ничтожество и беспомощность, но правительству – безусловно. Он никогда не забудет публичные унижения, которым подвергся, давая показания как президент «Биохима», ползая – в буквальном смысле – в ногах у этих фальшивых божков-сенаторов, чьи речи перед камерами новостных телепрограмм опускали их (по крайней мере, в его глазах) ниже актеров порнофильмов. Одним из тех сенаторов был Дэвид О’Нил.
С тех пор прошло почти четыре года – столетие по меркам вашингтонской политической жизни. Он и О’Нил «зарыли топор войны» и «достигли соглашения», как называют это подхалимы репортеры. О’Нил «принял его в президентскую команду», а он «оставил предпринимательство, чтобы посвятить себя служению обществу». Рейтор прекрасно знал, что О’Нил позвал его в министерство вовсе не из каких-то там мирных побуждений, он лишь следовал старому афоризму: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Таковы правила игры в Вашингтоне – как состязание гладиаторов, в котором оба участника понимают: успех зависит от умения в потоке ударов и ложных выпадов предвидеть следующий ход соперника. Или от того, натер ли ты ядом острие своего копья.
«Правительство из народа, созданное народом и для народа». Рейтор сплюнул. Народ… Как там говорил Г. Л. Менкен?[29] «Еще никто не разорился из-за того, что недооценивал интеллект американцев». Точнее не скажешь.
Внезапно Рейтор почувствовал желание отлить. Больше чем желание – крайнюю необходимость, будто кто-то вставил в его член горячую проволоку и проткнул мочевой пузырь.
Увеличенная простата и возраст. При движении легкий дискомфорт очень быстро сменялся обжигающей болью. Ему действительно нужно было срочно отлить. Но в этот ночной час туалеты закрыты. Зайти в магазин или на заправку и попроситься в уборную – немыслимо. Обратно до офиса не доехать – так долго терпеть он не сможет. Остается одно. Рискнуть еще раз.
Он огляделся. Ни души. Камеры наблюдения смотрят на статую, не на этот отдаленный, редко посещаемый уголок комплекса. Как ни в чем не бывало, Рейтор вынул правую руку из кармана, потер лицо, сделав вид, что утирает слезы. Расстегнул ширинку, вынул член, расслабился и вздохнул с облегчением. Слабая желтая струйка обрызгала мраморную стену под Геттисбергским посланием и образовала лужицу на белом полу мемориала.
