В восемь вечера уже царила полная тьма, и лишь парковку заливал свет натриевых ламп. Эвви выключила двигатель и просто сидела. Он прав, она действительно устала. Однако мысль о том, что нужно выйти из машины и добраться до квартиры, пугала.
Флеммер прошла через маленький холл с металлическими почтовыми ящиками и синими мусорными контейнерами. Мимоходом взглянула на доску объявлений, где управляющий обычно размещал уведомления о сроках замены парковочных стикеров, ремонте лифта, изменении графика вывоза мусора. Сегодня ничего нового не появилось.
Мелькнула мысль подняться по лестнице, но было слишком поздно, к тому же она очень устала. Для экономии в подъезде установили энергосберегающие лампочки, и лифт напоминал наполненный сумеречным светом куб. В темноте третьего этажа датчики движения обнаружили ее присутствие, загорелись лампы – еще тусклее, чем в лифте. В холле пахло жареной рыбой и сигаретным дымом. Вообще-то курение было запрещено, однако в последнее время в дом начали вселяться новые виды жильцов. Мрачные женщины с красными точками на лбу. Держащиеся за руки и разговаривающие на повышенных тонах мужчины. Целые семьи с пирсингом и татуировками на тучных до невозможности телах, при виде которых на ум приходили клоуны. Флеммер с удовольствием переехала бы, но цены на аренду жилья в Вашингтоне заоблачные, и даже эта квартира при зарплате в шестьдесят пять тысяч долларов была тяжким бременем.
Флеммер закрыла за собой дверь, дважды проверила замки, повесила в стенной шкаф коричневое пальто. Положила на стол сумочку и постояла, соображая, в каком направлении двигаться. В лаборатории подобного с ней не случалось: на работе она знала, куда идти и чем заниматься. Ее разум преобразовывал большие проекты в порции дел, которые сами вели ее в нужные места, где она педантично выполняла конкретные задачи. Эвви называла это хорошей организацией.
Наконец она спросила вслух:
– Есть хочешь?
Как у большинства одиноких людей, у нее выработалась привычка разговаривать с собой.
– Не особо.
– Что тогда?
– Может, бокал вина?
– Хорошо. Выпьем вина.
Эвви достала из холодильника пакет с «Шабли», до половины наполнила бокал. Отнесла его в гостиную, включила торшер, села на диван и посмотрела на красные бумажные маки в белой вазе на журнальном столике. Телевизора и радио у нее не было – мысленно Эвви называла их пробоинами в стене ада. Разглядывая маки, она пила вино, а ее ум усиленно работал.
Флеммер думала об оставшихся в Оклахоме родителях. Сколько сейчас там? Около девяти. Отец, наверное, уже храпит, пуская слюни на подушку. Она отпила еще вина – как воду, большими глотками. Полностью промурлыкала «Марсельезу», потом еще раз до середины… Снова поднесла ко рту бокал… Он оказался пуст. Она опять наполнила его и вернулась на диван.
Флеммер не любила находиться вне стен лаборатории. Это ее злило. Вино подействовало, и она разозлилась еще больше. Заурчало в животе. На кухне она разогрела упаковку готового обеда из курицы и три булочки «Паркер-Хаус», намазала все три сливочным маслом. Многие годы Эвви безуспешно боролась с лишним весом. Даже ходила к врачу в надежде на какие-нибудь чудодейственные таблетки. Вместо этого он посоветовал разобраться,
Так и не дождалась. Самое лучшее, что пришло в голову, – возможно, она хочет нравиться мужчинам. При этой мысли Флеммер расхохоталась. Посреди листа она написала слово:
МУЖЧИНЫ
Несколько минут пристально смотрела на него, потом зачеркнула:
Эвви провела еще несколько линий, затем еще и еще, пока вместо слова на бумаге не появился спутанный ком, похожий на клубок ниток. С тех пор она не ходила к врачу и не пыталась сбросить вес.
На журнальный столик Флеммер поставила тарелку, бокал, положила серебряные приборы. Обстановку гостиной составляли диван с бежевой обивкой, приставные столики с торшерами и два гармонирующих по цвету с диваном стула. Вдоль одной из стен – книжный стеллаж. На полках в алфавитном порядке были расставлены толстые книги в твердых переплетах, на корешках – по одному слову: Австралия, Англия, Аргентина, Германия, Греция, Италия… Всего двадцать девять книг.
Флеммер решила еще раз почитать о Франции и подошла к стеллажу. На верхней полке стояли две обрамленные черно-белые фотографии: мать и отец. У матери прямые темные волосы, полные, словно припухшие губы, на лбу – три глубокие морщины. Голова слегка наклонена влево, глаза добрые и задумчивые. Отец в футболке, подчеркивающей мощную мускулистую шею. Из-под горловины курчавятся черные волосы. Он был самым волосатым мужчиной из всех, ей известных. Волосы у него росли по всему телу, как шерсть у животного. Проводя ладонью по его спине, Эвви удивлялась, насколько эти волосы были жесткими – почти как щетка. В отличие от ее собственных, мягких и послушных.
