как у полярника, тоже есть в запасе велюровая шляпа. Ну, а если свой брат, районщик, возвращается из области
с очередной “накачки”, то завтра он сменит наряд, созданный для асфальта, на более пригодный здесь.
— Эй, товарищ, одолжи огоньком!
Подавальщиц знает по имени вся магистраль.
А они, в свою очередь, осведомлены о нуждах и заботах области и районов не меньше, чем сами первые
секретари.
Душевные девчата эти подавальщицы!
Недаром в “Сквознячке” вспыхивают скоропалительные страсти и бушует бурная ревность. Здесь
влюбляются от первого до второго блюда, и бравые шоферы, уезжая, увозят шипы в сердце. Свидания
подчинены графику движения. Но если один из шоферов-вертопрахов все-таки увозит свою подружку, это
становится событием для всех. Такие бреши загс пробивал время от времени.
— Где Нина? — спросит человек, вваливаясь в “Сквознячок”, как к себе домой, хотя не был тут, верно, с
полгода.
— Тю-тю наша Нинка! Увезли.
Едва ли помнит сама Нина этого своего доброжелателя, но он ее помнит. Он крякает, желает ей счастья, с
живейшим участием расспрашивает: когда ждут первенца и не “зашибает” ли Нинкин “вертопрах”? И если бы
не неумолимый закон движения, конечно же, дал бы крюку, чтобы по-родственному предстать перед
молодоженами.
В “Сквознячке” к Павлу Владимировичу Теплову, сердобольскому новоселу, однажды подсел человек
несколько уже навеселе. В дыму, в теплых парах чайной лицо у него было как сырая картофелина, в которую
воткнут острый, почти перпендикулярно поставленный нос. Глаза голубые и косящие. Брови светлые, как и
волосы. Полное, моложавое, хитроватое и добродушное лицо. Когда он подпирает голову, то согнутый палец
уходит в щеку, как в тесто, и кажется: отними он руку — останется аппетитная круглая ямка, как в свежем
калаче.
— А я ваш предшественник, — представился он весело. — Покрывайло. Может, выпьем по этому
поводу? Ну да, редакторствовал тут не год и не два, а теперь ушел на вольные хлеба, в собкоры. Вижу,
приходите каждый вечер, а кроме пивка-то ни-ни. Соскучитесь так скоро. Сами из первопрестольной? Семью не
привезли? Ну и правильно. С непривычки без теплых уборных им будет скучно.
“Скука” — это было, кажется, его любимое словцо, выражавшее известную степень сарказма. Павла
слегка покоробила развязность, но было в нем и что- то лихорадочно-жалкое: словно боялся, что Павел встанет
и уйдет. Глаза его закосили пуще прежнего. Павел остался.
— Вы здесь давно живете? — спросил он, чтобы что-то сказать.
— Я не живу, я служу, — поправил тот. — А что? Хотите исторический обзор? Шекспировскую хронику
города?
Павел улыбнулся. Чувство натянутости неожиданно пропало, ему захотелось поговорить и даже выпить,
хотя бы и с этим человеком.
— Какой тут Шекспир! Город тихий, лопухом зарос.
— Не скажите, — почти серьезно возразил тот. — И у нас есть свои страсти. Вот, — он хитровато
сощурился, — в 1403 году, например, когда Витовт захватил город, последний князь Семен Мстиславич бежал в
соседнюю область, а там другой князек, тоже беглый, влюбился в жену Семена — Юлианию. Когда же она ему
отказала, изрубил ее в куски, удрал в Орду, но покоя не нашел — пробрался в Рязань и умер в тоске у схимника
Петра. Чем не сюжет? А хотите — поближе. Видали на площади памятник? Стоит генерал, возле него
гранатометчик, солдат, офицер отстреливается. А вот в фигуре солдата ничего странного не заметили?
Павел припомнил: пехотинец в распахнутой шинели каким-то особенно отчаянным, милосердным
жестом не то поддерживает, не то обнимает умирающего генерала, в последнем усилии рванувшегося с
протянутой рукой.
— Сначала на проекте вместо солдата была женщина. Врач. Люся. Мы тут знаем о ней все, вплоть до
цвета глаз.
— Его любовь? — осторожно спросил Павел.
Тот кивнул.
— Он застрелил ее в окружении. Выхода у них не было. Потом себя. После войны его хоронили снова —
перенесли на площадь. Бронзы тогда не было. Собрали отстрелянные патроны, отлили. А где Люся похоронена,
неизвестно. И на памятнике ее тоже нет. Вот вам история.
Павлу стало почему-то не по себе. От выпитого вина или от духоты веки его набрякли, и он, заерзав,
старался уклониться от взгляда собеседника.
— А вы впечатлительный человек, — сказал тот. — У вас у самого трагедий еще не случалось? А
впрочем, что такое трагедия? Сегодня трагедия, Ромео и Джульетта, а останься человек жив — и готов
собачиться со своей Джульеттой из-за медной полушки.
— Все люди есть люди, — рассеянно пробормотал Павел.
— И это довольно скоропортящийся продукт, — саркастически ввернул косой.
Павел начал было расплачиваться, но вдруг остановился.
— Послушайте, — сказал он, — я ведь новичок в газете. Черт знает, с чего начинать!
Лицо Покрывайло, сильно побледневшее за вечер и еще более похожее на сырую картофелину,
