биографию”. — “А мы его знаем, нечего рассказывать”. Проголосовали за Сбруянова. Такая история.
Они уже минут пять стояли у расщепленной березы. Возница подобрал вожжи, но, прежде чем уехать, за
руку попрощался с Павлом и, видимо оставшись доволен состоявшимся знакомством, пригласил его весной
порыбалить по большой воде с острогой.
— У нас места для этого, кто понимает, отличные! Не велика Гаребжа, а в разлив — море. Значит, помни:
четвертая изба, как въедешь. Сам ты из Москвы? Такая история: я и в Сталинграде бывал и в Берлине, а ранили
меня под Москвой, в сорок втором. Лежу на снегу, думаю: “Ну все, кончик. Помираю”. Потом прошу:
“Расскажите мне хоть, какая она есть, за что голову складываю”.
Павел постоял под березой, глядя вслед повеселевшему коньку, который почуял близкую конюшню.
Вокруг, подожженная кленами, пылала земля. Кукурузное поле, выгнутое горбом, сухо, как солончаки, горело
белыми раскиданными повсюду обмороженными листьями, истончившимися до пергамента. За межой
занимались языки осиновых верхушек. В изгороди придорожного дома шел провал из зеленых, еще не
схваченных огнем кустов, а дальше густая, глубокая коричнево-винная гамма бересклета и черемухи.
Павел пошел напрямик по указанному ему пути через колхозные огороды, где завивалась голубыми
кочанами поздняя капуста. Вырванная с трудом морковь в липких комьях земли растопыривала пальцы
отростков и, обтертая о траву, весело, молодо хрустела на зубах. Подул ветер, стало свежо, и это подстегивало:
торопись, пошевеливайся!
В тридцать пять лет появляется энергия зрелости: ничего попусту! Исчезает вялая мечтательность, нет
расточительства. Зима, весна и лето — только подготовительные к такой осени этапы. Напрасно сравнивают
зиму со старостью. Зима — раннее младенчество. В снеговых свивальниках лежат поля, готовятся к жизни
спящие корни. Голые стволы, прихваченные морозом, бездумно качаются в остуженном небе. Весной же
наступает бурное отрочество. То снегом, то дождем, то заморозком топчут апрельские дни землю. Май томит
распускающимися почками, и губы тоже набухают и лопаются посередине. Лето приходит разодетое, как на
праздник. Оно ступает вальяжно; иногда любит прикидываться молоденьким: после первого покоса выпускает
зеленую травку, а на болотах не переводятся чахлые фиалки. Но вот идет вторая половина августа — наша
северная осень — и начинается зрелый осмысленный труд. Любовь тогда тоже полна жгучей бодрости и
остроты. Мы уже не можем откладывать решения на завтра. Чего же мы стим? И люди смотрят друг другу в
лицо…
Кричали, срываясь на фистулу, петухи в соседней деревне. Поджаренные на утренних заморозках клены
освещали синее, натертое колесами и шинами шоссе — дорогу на Сердоболь.
В тот же день, когда пришлось к случаю, Павел полюбопытствовал у Гладилина насчет сбруяновской
истории:
— Что же там произошло?
Гладилин поморщился, как будто хлебнул горького:
— Затеяли игру в председателя. Приехали мы — отменить собрание не можем, оно было правомочно.
Спрашиваем: “Почему вы против Бурлакова?” А они шумят: “Что вы нам его суете? Мы его не хотим”. Избрали
Сбруянова, хотя сами знали: не та фигура. Он и в партии-то чудом удержался. Правда, сейчас работает
исправно. Была кандидатура более приемлемая, директора МТС. Но он только услыхал, что собираются в
колхоз посылать, тотчас на диван — и хватается за сердце. Пришлось ему камфору впрыскивать, доктора
вызвать. Тот считает пульс: все нормально. Вот какое несерьезное отношение встречается еще у отдельных
товарищей!
— А за что Сбруянова хотели из партии?.. — осторожно спросил Павел.
— Да из-за попадьи! — отозвался Гладилин с досадой, но тоже не захотел объяснить подробнее.
3
Чайная “Сквознячок” стоит на самой магистрали, на сквозном автомобильном тракте, где расположен
Сердоболь. Вечером, когда проезжаешь мимо, в свете фар всегда видны возле нее тупорылые покорные
“газики”, покинутые своими водителями, пятитонки с грязными кузовами, легконогие “Победы”. Даже
утомленная министерская машина, бывает, не побрезгает “Сквознячком”, если путь ее лежит не близко. И здесь,
в шуме оловянных ложек, в звоне толстых, как базальт, пивных бокалов, в густых испарениях щей и в легком,
летучем парке чая люди все одинаково демократичны и доброжелательны. Да и чем считаться? Почти на всех
кирзовые сапоги или валенки, обутые в красную резину, отчего здоровенные мужики в своих дубленых
полушубках похожи на гусей. Но если и проскользнет кто-нибудь в городских калошах, тонких как скорлупка,
это не вызовет ничьего раздражения. Если человек проезжий забежал в “Сквознячок” погреться, а путь его
лежит дальше, то так ему и полагается. Ведь у этого, например, в ушастом малахае, с бровями, смерзшимися,
