Антонина притихла. Ей стало стыдно, что она как бы спрашивает ответа с этого недавно приехавшего
сюда человека, тогда как сама прожила в Городке больше двух лет. Но он не упрекнул ее ни в чем. Он принял на
себя ответственность за прошлое так же естественно, как брал ее и на будущее.
— Сессия назначена через неделю? — робко проговорила Антонина. И сама удивилась своему голосу. —
И какие же вопросы?
Ей вдруг захотелось протянуть ему руку с безмолвным раскаянием и обещанием стать на будущее время
другой, совсем другой.
Якушонок зорко взглянул на нее, и вдруг лицо его опять неуловимо изменилось. Оно стало
дружественным, доверчивым.
— Да все те же вопросы, Антонина Андреевна: о хозяйстве района, — сказал он. — Нового я еще ничего
не придумал. Вы давно в Городке? — спросил он немного погодя, слегка наклоняясь в ее сторону, словно для
того, чтобы лучше расслышать ответ.
— Третий год. А вы впервые? У вас никого, наверно, тут нет?
— Никого. Просто знал, что существует на карте такой Городок — вот и все.
Он весело и чуть смущенно развел руками. В нем появилась внутренняя скованность, и Антонина тотчас
почувствовала это.
Однако он не спешил перейти на другую, сугубо деловую тему разговора, и, следовательно, эта
связанность не тяготила его.
— Ну, и как вам понравилось у нас? — Антонина с особой радостью отождествляла сейчас себя с
Городком.
Ей всегда казалось, что она жила замкнуто и отстраненно, интересами только своей работы, а тут вдруг
оказалось, что она очень хорошо знакома со всеми здешними делами и может рассказать о них не хуже всякого
другого.
— Может быть, высокое районное начальство соблаговолит осмотреть мою больничку? — предложила,
наконец, уже совсем развеселившаяся Антонина, осторожно, мягко проверяя границы своей власти.
Но Якушонок с видимым сожалением покачал головой.
— Нет. Это сейчас не получится. — И, когда Антонина в неприятном изумлении подняла брови, он
пояснил с запинкой: — Видите ли, я не совсем был прав, когда сказал вам, что у меня никого нет в Городке. Вот,
например, сегодня вечером я должен непременно быть там.
— Какие-нибудь дела?
— Не то чтобы дела… Просто должен увидеться с одной женщиной.
Руки Антонины сделали невольное движение: не то скомкать концы шарфа, свободно падавшего ей на
плечи, не то тронуть что-то на столе — тоненькую ученическую ручку с обгрызенным черенком или лист
бумаги, праздно лежавшие возле чернильницы-невыливайки.
— Мне нужно было посоветоваться с вами относительно фондов, — принужденно выговорила она. — И
я считала, что лучше будет, если вы осмотрите больницу сами. Впрочем, я могу изложить письменно.
— Да, да, я понимаю. Вы, конечно, правы, — торопливо проговорил и Якушонок. — Но я просто не могу.
У меня сегодня годовщина, понимаете? — Он вдруг потупился с тем обычным мужским смущением перед
“сентиментами”, которых они боятся пуще огня. — В Городке живет мать моего фронтового товарища. Вот в
чем дело. Я раньше всегда писал ей в этот день. Это, конечно, ерунда — нельзя заменить сына. Я даже такого и
не говорил ей. Просто надо прийти и посидеть с ней сегодня вечером.
— Да, — отозвалась Антонина совсем тихо. — Надо.
Что-то в ее голосе поразило его.
Он вскинул на нее вопросительный взгляд.
— А вы не обижаетесь? Мне ведь передавали, что вы приезжали в Городок и не застали меня. И вот
опять как нескладно получается!
Антонина улыбнулась редкой у нее, глубоко запрятанной улыбкой.
— Поезжайте, поезжайте, — только и сказала она.
Она первая направилась к двери, обернулась на пороге, видимо, для того, чтобы добавить еще что-то, и
опять ее встретил его взгляд, словно он ни на секунду не отрывался от нее. Когда два человека посмотрят в
глаза друг другу, что они видят?
Вернувшись домой, Антонина отодвинула задвижку, которой прикрывала дверь, если уходила надолго, и
задумчиво остановилась посреди комнаты.
Уже недалеко было до осеннего равноденствия, но зори, все еще не потухая, стояли в небе. Антонина не
стала зажигать лампу, чтобы сохранить иллюзию этого длящегося без конца дня. У нее было такое ощущение,
что с отъездом Якушонка что-то оборвалось, и вот теперь неизвестно, за что приняться.
— Ничего тут не случилось без меня? Никто меня не спрашивал? — окликнула она Каню со смутной
надеждой, что какая-нибудь забота оторвет ее от этого одинокого вечера.
Санитарка отозвалась беспечно:
— А нет же, никто.
Канино полное имя было Катерина, и первое время Антонине все хотелось назвать ее Катей, Катюшей, но
здесь это было не принято, и понемногу Антонина привыкла к странному имени, как привыкают ко многому,
когда вживаются в чужую жизнь и она становится как бы уже своей собственной.
— Я ухожу, — сказала Каня, появляясь под окном. Она была разодета для гулянки: в белую кофточку и
вышитый крупными желтыми цветами корсаж, кружевной передник, из-под которого выглядывали ее
неутомимые смуглые ноги. — Говорили, что будете гладить? Так я оставила углей на загнетке.
Антонине пришлось зажечь лампу, и день сразу кончился, слепая ночь плотно подступила к окну. Она
