Сверху, только что артистически уладив шапку конусом, к ним съехал, притормаживая ногами, старый
знакомец Ключарева Софрон Прика.
— А я думаю: хто-сь гудить? — не совсем искренне, больше для вежливости удивился он и, прежде чем
протянуть руку, похлопал ладонями по холщовым штанам, стряхивая соломинки. — Значит, это вы, товарищ
секретарь, и старшиня наш?
Прика говорил тем особым певучим полесским говором, в котором твердые белорусские слова
смягчались близостью Украины.
Ключарев с удовольствием рассматривал его.
Нельзя сказать, что Прика в чем-то разительно изменился с тех пор, как Ключарев увидел его в
свинарнике. На ногах его были неизменные лапти (которые, кстати, упрямо отстаивают полещуки, утверждая,
что по болотам в сапогах версты не померяешь). И рубаха домотканная еще издали во все стороны брызгала
разноцветным и заплатками. Но ус охряной яркости (борода темней) торчал теперь у Прики как-то удивительно
независимо, а пегие от седины, ничем не покрытые волосы совсем недавно были подстрижены, правда не под
польку или бокс, а так же, по старозаветной моде, — скобой.
— Так вы уже не на свиноферме работаете? — поинтересовался Ключарев.
— Там, товарищ секретарь. Старшиня наказал пока на скирдах, как я эту працу добра роблю. А дожинки
отгуляем, обратно на свиноферму пойду.
Гордясь, он повел их по хлебному городу, показывая свое высокое искусство, как складывать скирду:
повыше да поуже, чтоб не прела, влажным снопом к ветру. Потом, тронув Любикова за руку, важно отозвал его в
сторону:
— А что я тебе еще хочу показать, старшиня! Ведь как робят, хрен им в очи! Поставил бригадир на
подгребку бабу слепую, она метет по одному месту, а колоса не видит. Я потом посгребал, так целый мешок
ржи набрал, килограмм на двенадцать будет. Куда мне теперь с этим мешком, товарищ старшиня: чи в
кладовую, чи коням скормить?
Любиков задумался.
— Я тебе, конечно, Софрон Иваныч, верю; знаю, что ты душой болеешь за эту работу. Но придется мне
за тебя теперь и бой держать. Немножко не так ты сделал. Найдутся люди, которые захотят сказать, что ты
просто зерно домой поволок. А надо было принести его в тот же день в контору.
— Так далеко контора, — досадуя сам на себя, пробормотал Прика.
— Значит, надо было взять с собой соседа и при нем собрать, чтоб никаких толков не допустить. Ничего,
поправим. Вези мешок в контору. И впредь, если заметишь непорядки, не оставляй без внимания.
— Так я всегда! Да я не дам рады этим гультаям!
Когда они уже отъехали, Любиков сказал:
— Теперь я уверен, Федор Адрианович, если Прика и имел заднюю мысль о зерне, не только оставит ее,
но и в следующий раз мимо беспорядков не пройдет. А главное, сам себя больше за это уважать будет.
Ключарев посмотрел на него бочком; веселый юмор заиграл в его чуть приподнятых вздрагивающих
бровях: так смотрит учитель на своего подросшего ученика.
— Ну, а тебя что: все еще испытывают?
Любиков тоже дурашливо покрутил головой.
— Ох, испытывают, Федор Адрианович! — Потом добавил честно: — А как иначе? Я у них не первый. И
до меня им красивые слова говорили, обещали лишь бы обещать. С таким наследием за спиной нелегко
завоевать авторитет. Сказали мне колхозники как-то в откровенную минуту: “Что ты честный, что работать
можешь, признаем. Но чтоб до конца тебе верили, нет, этого еще сказать не можем”.
— Давно так сказали?
— В прошлом году. Сидели мы как-то после правления, человек пять… И чему не верили, главное? Тому,
что я не только работой, а и людьми интересуюсь. Думали примерно так: конечно, послали — надо работать. Но
жить ему здесь скучно и Братичи не нужны: все одно, что мы, что другие. Были тогда тоже дожинки в бригаде,
последний сноп сжали. Позвали меня. Пришел, конечно, пил, ел, песни пел, плясал — со всеми рядом. Потом,
слышу, говорят между собой: “Не думали мы, что он такой простой и душевный”. Обиделись только, что жена
не пришла. А она застеснялась; ну и напрасно!.. Опять же с Шурой как получилось? Сначала она не работала в
колхозе. Никто мне об этом вслух ни слова, но про себя, ждут: как дальше? А когда пошла в птичник
доглядчицей, куда никто не шел, тоже ничего не сказали. Но смотреть стали иначе. Словно еще одна льдинка
растаяла. Конечно, теперь мне против прежнего куда легче! Раньше, бывало, войдешь в дом — сразу
четвертинку на стол. Угощают, упрашивают, а сами смотрят, неужели и этот пойдет на легкую выпивку? На
дожинках тогда поставили передо мной бутылку красного (белого не пью, это уже все знают), а тут подъехал
Лель и еще кто-то из района. Протянули руку — налить, так одна девчонка схватилась: “Это для старшины!”
Неудобно даже получилось. Ну, подставляю стакан сам; попробовал — крепость страшная! Значит, еще одно
испытание; может, думают, есть что на душе тайное, так чтоб пьяный открылся. Отодвинул я стакан; убрали его
сейчас же, другой поставили. Вроде и самим стыдновато, что всё не верят, а ведь и страшно ошибиться потом,
