если председатель райисполкома скупо ронял: “Совершенно верно” или “Вы, конечно, правы”, — Пинчук
уходил счастливым, чувствуя почти юношеский прилив сил. Нет, он знал, что Якушонок не простил бы ему ни
малейшего промаха, не обошел бы пренебрежительным молчанием, как делал иногда Ключарев, — и это еще
больше придавало ему гордости.
Он был слишком поглощен всей этой сложной внутренней работой, которая настигла его неожиданно на
сорок шестом году жизни, ломая устоявшиеся привычки, и поэтому не замечал тех косых, то удивленных, то
подтрунивающих взглядов, которые бросали на него в Городке.
Так для него прошло незаметным то смутное время, когда некоторые начали было считать его человеком
временным в районе. И в один прекрасный день он как бы очнулся уже при том положении вещей, когда
кабинет его был полон народу, а он сам услышал, будто со стороны, свой непривычно твердый для прежнего
Пинчука голос:
— Будет только так, товарищ Черненко, и никак иначе.
А когда разобиженный “франт с бриллиантином” вздернул было накладными плечами, пробормотав:
“Тогда пусть сам Дмитрий Иванович…” — Пинчук даже не стал слушать — он уже не боялся жалоб! — и со
спокойной душой перешел к следующим делам.
Их становилось с каждым днем все больше и больше, несмотря на то, что теперь райисполком работал с
такой же максимальной нагрузкой, как и райком. Но темп, в котором шла жизнь, требуя огромного напряжения
от каждого, вместе с тем увлекал и бодрил.
Сессия кончилась поздно. Депутаты, разминая ноги, еще потоптались немного в зале, закуривая и
переговариваясь, а Якушонок звучным, легко покрывающим любой шум голосом попросил задержаться
следующих товарищей…
Была названа и фамилия Антонины.
Она сидела у окна, задумчиво поглядывая на меркнущее небо. Оно было еще румяное, светлое, но все
явственнее проступали на нем сиреневые тона, сумеречные как папиросный дымок, который уплывал сейчас в
раскрытые окна.
Якушонок через головы нашел глазами Антонину и, не прерывая разговора с другими, спросил,
останется ли она ночевать в Городке или ее ожидает подвода. Нет, Антонину никто не ждал.
Тогда Якушонок слегка кивнул, как бы говоря, что просит прощения, но пока закончит с теми, кого
нельзя задерживать, и Антонина снова отошла в сторону, встала на прежнее место у окна, облокотившись на
подоконник.
Наступал тихий и мирный час для Городка. Возвращалось стадо в клубах малиновой пыли. Прощаясь до
утра, перекликались колокольчики, и их тренькающий глуховатый звук таял в травянистых улицах.
Антонине было покойно и просто на душе, как, казалось, никогда еще в жизни. Она слышала за спиной
громкий, уверенный голос Якушонка и иногда чуть оборачивалась, чтобы взглянуть на него из-за плеча.
Ощущение устойчивости и надежности рядом с этим человеком не покидало ее.
— Как я буду указывать вам, если вы мне старший? — почти укоризненно возражал председатель одного
дальнего сельсовета.
Якушонок встал, засмеялся, глаза его лукаво блеснули в светлых ресницах.
— А вот как. Берете трубку, говорите: “Товарищ Якушонок, помогите мне в этом вопросе”. Я обещал, но
почему-либо не выполнил: забыл или не придал значения. Через некоторое время вы снова говорите: “Товарищ
Якушонок, я вам сигнализировал, но ни вас, ни кого другого до сих пор не было, и дело тоже ни с места”. Я
отвечаю: “Хорошо, приму меры”. И, предположим, снова забыл. Вот тогда вы уже в третий раз не мне говорите,
а выступаете здесь, на сессии. А мне остается только краснеть: все верно, критика. Учтите, что вы, низовые
работники, еще и для того существуете, чтоб контролировать нас, старших, проверять, как мы выполняем
директивы правительства. Вы — глаза народа…
Верхний свет был потушен. Горела одна настольная лампа, и на полстены легла тень от головы
Якушонка.
Антонина не смотрела на его лицо, только на эту тень: круглый, нависший надбровьями лоб, крутой выем
переносицы, энергичные губы, — они говорят! — выдающийся вперед подбородок, — только недавно она
заметила, что он раздвоен ямочкой…
Люди уходили один за другим, а Антонина все ждала.
Когда, наконец, закрылась дверь за последним и они остались вдвоем, Якушонок нетерпеливо повернулся
к ней.
— Я заставил вас слишком долго ждать, — сказал он. — Вы, наверно, устали и говорить о делах уже
неохота?
— Неохота, — откровенно сказала Антонина.
Их первые слова прозвучали так естественно, что оба улыбнулись. Казалось, продолжался их лучесский
разговор, прерванный тогда на полуслове.
— А все-таки поговорим.
Якушонок слегка вздохнул и потер ладонью лоб, как бы усилием воли возвращая прежнее, деловое
выражение. Но тотчас виновато улыбнулся.
— Столько часов подряд заседать нельзя, я знаю. Но ведь дел накопилось! Ничего, разгрузим
помаленьку!
Он дружески посмотрел на Антонину, словно приглашая и ее помочь в этом важном деле, но она
неожиданно заговорила совсем о другом:
