В «Сквознячке» к Павлу Владимировичу Теплову, сердобольскому новоселу, однажды подсел человек несколько уже навеселе. В дыму, в теплых парах чайной лицо у него было как сырая картофелина, в которую воткнут острый, почти перпендикулярно поставленный нос. Глаза голубые и косящие. Брови светлые, как и волосы. Полное, моложавое, хитроватое и добродушное лицо. Когда он подпирает голову, то согнутый палец уходит в щеку, как в тесто, и кажется: отними он руку — останется аппетитная круглая ямка, как в свежем калаче.
— А я ваш предшественник, — представился он весело. — Покрывайло. Может, выпьем по этому поводу? Ну да, редакторствовал тут не год и не два, а теперь ушел на вольные хлеба, в собкоры. Вижу, приходите каждый вечер, а кроме пивка-то ни-ни. Соскучитесь так скоро. Сами из первопрестольной? Семью не привезли? Ну и правильно. С непривычки без теплых уборных им будет скучно.
«Скука» — это было, кажется, его любимое словцо, выражавшее известную степень сарказма. Павла слегка покоробила развязность, но было в нем и что-то лихорадочно-жалкое: словно боялся, что Павел встанет и уйдет. Глаза его закосили пуще прежнего. Павел остался.
— Вы здесь давно живете? — спросил он, чтобы что-то сказать.
— Я не живу, я служу, — поправил тот. — А что? Хотите исторический обзор? Шекспировскую хронику города?
Павел улыбнулся. Чувство натянутости неожиданно пропало, ему захотелось поговорить и даже выпить, хотя бы и с этим человеком.
— Какой тут Шекспир! Город тихий, лопухом зарос.
— Не скажите, — почти серьезно возразил тот. — И у нас есть свои страсти. Вот, — он хитровато сощурился, — в 1403 году, например, когда Витовт захватил город, последний князь Семен Мстиславич бежал в соседнюю область, а там другой князек, тоже беглый, влюбился в жену Семена — Юлианию. Когда же она ему отказала, изрубил ее в куски, удрал в Орду, но покоя не нашел — пробрался в Рязань и умер в тоске у схимника Петра. Чем не сюжет? А хотите — поближе. Видали на площади памятник? Стоит генерал, возле него гранатометчик, солдат, офицер отстреливается. А вот в фигуре солдата ничего странного не заметили?
Павел припомнил: пехотинец в распахнутой шинели каким-то особенно отчаянным, милосердным жестом не то поддерживает, не то обнимает умирающего генерала, в последнем усилии рванувшегося с протянутой рукой.
— Сначала на проекте вместо солдата была женщина. Врач. Люся. Мы тут знаем о ней все, вплоть до цвета глаз.
— Его любовь? — осторожно спросил Павел.
Тот кивнул.
— Он застрелил ее в окружении. Выхода у них не было. Потом себя. После войны его хоронили снова — перенесли на площадь. Бронзы тогда не было. Собрали отстрелянные патроны, отлили. А где Люся похоронена, неизвестно. И на памятнике ее тоже нет. Вот вам история.
Павлу стало почему-то не по себе. От выпитого вина или от духоты веки его набрякли, и он, заерзав, старался уклониться от взгляда собеседника.
— А вы впечатлительный человек, — сказал тот. — У вас у самого трагедий еще не случалось? А впрочем, что такое трагедия? Сегодня трагедия, Ромео и Джульетта, а останься человек жив — и готов собачиться со своей Джульеттой из-за медной полушки.
— Все люди есть люди, — рассеянно пробормотал Павел.
— И это довольно скоропортящийся продукт, — саркастически ввернул косой.
Павел начал было расплачиваться, но вдруг остановился.
— Послушайте, — сказал он, — я ведь новичок в газете. Черт знает, с чего начинать!
Лицо Покрывайло, сильно побледневшее за вечер и еще более похожее на сырую картофелину, затряслось в беззвучном смехе. Он бесцеремонно рассматривал своего собеседника: у того были прямые черные волосы южанина — маслянистые, густые, открывающие смуглый широкий лоб. Даже когда Павел сидел вот так, согнувшись, видно было, как он высок ростом. Хороши были у него глаза и брови. Глаза на ярком солнечном свете казались, наверно, зелеными, но на самом деле они светло-карие, табачного цвета. А брови широкие, ломающиеся посредине, черные, мягкие, как полоски бархата.
— Не обижайтесь, — сказал наконец Покрывайло. — Я просто рад. Все эти вечера я наблюдаю за вами и вижу, как вас грызет забота и беспомощность. Но я не верил, что вы осмелитесь заговорить об этом вслух. Ведь тут нужно мужество. Люди сидят не на своем месте, и вся их энергия уходит на то, чтоб скрыть это от посторонних. А вы прямо сказали: ни черта не понимаю. Из вас будет толк!
— Сомнительный комплимент, — вздохнул Павел. — Но, ей-богу, я бы многое сейчас отдал, чтоб…
— Не расстраивайтесь. Будем считать, что я ваш конек-горбунок. Эта службишка не в службу… Только примите совет конька-горбунка с самого начала: работайте на средних скоростях.
— Что это значит?
