— Он меня вредителем обозвал! Говорит, что я прячусь за спину родственников в министерстве!
Она порывисто отвернулась, положила локоть на стол, роняя из дрожащих рук другую крышечку с чернильницы.
— А на мне висит хозяйство! С меня спросят. Пусть говорят — неуживчивый. Я эти слова на трудодень не выдам! Я портфель председателя колхоза получил не для того, чтобы из чужих рук смотреть, всему подчиняться, хоть и не согласен!..
— Вот что, товарищи, у вас просто нет организации труда. Данила Семенович, вы должны вопросы решать со специалистами не криком, а собрать их, выслушать все мнения, потом вынести свое решение, спросить: «Согласны?» И пусть после этого посмеет вам не подчиниться агроном! А вы, агроном, не должны командовать председателем. Никто не имеет права подрывать его авторитет. У вас сейчас все построено на личной обиде: один погорячился — не прощу! Другой тоже. С тимофеевкой вы тогда по существу были правы, а по форме — нет. Нельзя уводить комбайн с поля! Я бы на месте Грома, честно говоря, посадил бы вас в машину и отправил из колхоза, чтобы вы ни его, ни себя не позорили. Вы нам дороги, товарищ агроном, как молодой специалист. Вас воспитывали и учили, на вас большие надежды возлагаются. Мы этого не забываем. Но товарищ Гром прислан сюда партией и тоже нам дорог. Ну, говорите, будете с этой минуты работать по-новому, дружно, на пользу общему делу? Будете выполнять решения партии и правительства в своих Лучесах?
— Ну, будем, — ответили оба, все еще косясь в разные стороны.
Уезжая из Лучес, Якушонок еще раз посмотрел на больницу. Огня там не было, и крыша в серебряном свете луны казалась ледяной.
«Горе мне с тобой, радость ты моя!» — ласково, грустно подумал Якушонок. Он уж давно забыл, отбросил в сторону, как мусор, слова Черненки. Ему было даже трудно представить сейчас, почему он тогда так мучился. Он не затевал никаких расследований, никого не спрашивал. Он стыдился своего мимолетного подозрения. Но Антонина явно избегала его. С той минуты, как она прошла тогда, отворотившись, с опущенной головой, он словно перестал для нее существовать. «Ну пусть не любит, — покорно думал Якушонок, — только зачем же так отбрасывать меня с дороги, как старую тряпку? Неужели я не заслужил у нее ни одного дружеского, откровенного слова?..»
— В Городок? — спросил шофер.
Якушонок глубоко вздохнул.
— Нет, поворачивай, заедем еще в Большаны.
В Большанах — тоже темных и примолкших — его встретил только Снежко. В правлении, несмотря на поздний час, у него сидел Любиков; оседланная любиковскал лошадь нетерпеливо топталась возле крыльца, перебирая ногами. Они сидели вдвоем, подперев ладонями головы. Исчерченные листки бумаги с цифрами, по-школьному умноженными друг на друга в столбик, в беспорядке валялись на лохматой байковой скатерти.
— Чем это вы тут занимаетесь, на ночь глядя? — спросил, входя, Якушонок. — Заговорщики!
Снежко и Любиков подружились давно. Был такой вечер, когда они просидели допоздна в чайной, оглушительно чокаясь толстыми гранеными стаканами, провспоминали, и оказалось, что они воевали на одних фронтах, в одних дивизиях, под командой тех же генералов, только в разное время.
А после все в жизни у них тоже пошло наравне: вместе отгуливали в Городке последние холостые деньки, вместе сыграли свадьбы, даже жен отвезли в родильный дом с разницей лишь в несколько дней, и теперь у обоих росли мальчишки-однолетки. Правда, Снежко задержался в аппарате райкома, когда Любиков уже был председателем колхоза, но сейчас это различие исчезло, и одинаковые заботы снова волновали обоих.
Когда вошел Якушонок, они подсчитывали, что бы дало на их братицких и большанских полях применение органо-минеральных удобрений в малых дозах.
— Мы хотели в Городок ехать завтра к Федору Адриановичу с этим вопросом, да вот Николаю пока отлучиться из Большан нельзя, в горячее-то время, — сказал Любиков со своей обычной медленной и упрямой улыбкой, которую Якушонок хорошо запомнил после стычки в райисполкоме.
— А вам из Братичей можно? — Якушонок смягчил шутливостью тона иронию, заключенную в его вопросе.
Однако Любиков не уклонился от тайного смысла реплики.
— Можно, я своему колхозу больше не пастух. Без меня не разбегутся в разные стороны.
После такого короткого прощупывания оба посмотрели друг на друга дружелюбнее, словно уверяясь во взаимной силе.
В Большанах Якушонок был уже около часа, как вдруг дверь отворилась, и Якушонок вздрогнул.
Вся кровь отлила от его сердца.
— А, Антонина Андреевна, — сказал Снежко. — Поздняя гостья. Здравствуйте, здравствуйте!
Она стояла у дверей, не переступая порога.
— Отправьте меня в Лучесы, Николай Григорьевич. Была у вас на вызове, да вот задержалась…
— Конечно, отправим. Не беспокойтесь. Посидите пока.
Он уже поднялся, чтоб распорядиться, как Якушонок тоже встал.
— Ничего не надо! — отрывисто проговорил он. — У меня же машина. Это десять минут.
Боясь, что она откажется, он, не глядя на нее, пошел к дверям.
Антонина отозвалась не сразу:
— Хорошо.
