Телевидение и радио настаивали на интервью. Валландер решительно пробился сквозь чащу микрофонов и видеокамер.
— Придется тебе взять это на себя, — сказал он Лизе Хольгерссон. — Или попроси Мартинссона. Я пойду домой.
Они вышли в коридор. Лиза с удивлением посмотрела на комиссара:
— Ты идешь домой?
— Если хочешь, можешь пощупать мой лоб, я разрешаю. Я заболел. У меня температура. В управлении достаточно других полицейских, чтобы искать Хёкберг. И отвечать на дурацкие вопросы.
Не дожидаясь ответа, он зашагал прочь. Так нельзя, думал он. Я должен бы остаться и навести порядок в этой неразберихе. Но я не в состоянии.
В кабинете Валландер надел куртку и вдруг заметил на столе записку. Оставил ее Мартинссон — почерк его.
«Врачи говорят, Тиннес Фальк умер естественной смертью. Преступления не было. Дело можно закрыть».
Лишь через несколько секунд Валландер вспомнил, что речь идет о человеке, который найден мертвым возле банкомата, неподалеку от универмагов.
По крайней мере, от этого отвяжемся, подумал он.
Из управления он вышел через гараж, чтобы не столкнуться с журналистами. Ветер на улице бушевал вовсю, так и норовил сбить с ног, когда он направился к парковке. Валландер сел в машину, включил зажигание, но ничего не произошло. Попробовал еще несколько раз — тщетно, мотор окончательно сдох.
Отстегнув привязной ремень, комиссар вылез из машины и даже запирать ее не стал. По дороге к Мариягатан вспомнил, что обещал зайти в книжный, забрать книгу. Ну и ладно, с этим можно повременить. Как и со всем прочим. Сейчас он хотел только одного — спать.
Проснувшись, он как бы рывком выскочил из сновидения.
Снилась ему пресс-конференция, только проходила она в доме, где жила Соня Хёкберг. Он не сумел ответить ни на один вопрос журналистов. А потом вдруг увидел в глубине комнаты своего отца. С виду совершенно невозмутимый, тот сидел среди телекамер, писал свой всегдашний осенний пейзаж.
Тут-то Валландер и проснулся. Полежал прислушиваясь. Ветер давил на оконное стекло. Комиссар повернул голову. Часы на столике возле кровати показывали полседьмого. Он проспал почти четыре часа. Попробовал глотнуть. Горло болит по-прежнему. Но температура спала. Надо полагать, Соню Хёкберг так и не нашли. Иначе бы уже позвонили. Он встал, пошел на кухню. На столе лежала записка насчет мыла. И он приписал, что надо забрать в книжном заказ. Потом заварил чай. Поискал лимон — увы, в ящике для фруктов лежали только потемневшие помидорины да гнилой огурец, который немедля отправился в помойное ведро. С чашкой чая он прошел в гостиную. Пылища в углах. Вернулся на кухню, записал, что надо купить мешки для пылесоса.
Вообще-то лучше всего, ясное дело, купить новый пылесос.
Подвинул к себе телефон, позвонил в управление. На месте оказался только Ханссон.
— Ну, как там дела?
Голос у Ханссона был усталый:
— Девчонка бесследно исчезла,
— Что же, никто ее не видел?
— Никто. Стокгольмское начальство звонило, выразило недовольство здешними происшествиями.
— Не сомневаюсь. Но предлагаю пока оставить это без внимания.
— Говорят, ты расхворался?
— Завтра буду в норме.
Ханссон доложил, как идут поиски. Валландер не нашел к чему придраться. Девчонку объявили в региональный розыск. На очереди всешведский. Ханссон обещал в случае чего сразу позвонить.
Закончив разговор, Валландер взял в руки пульт телевизора. Надо бы посмотреть новости. Побег Сони Хёкберг наверняка главная сенсация во всем Сконе. А может, даже и во всей стране? Но потом отложил пульт, поставил диск с вердиевской «Травиатой». Лег на диван и закрыл глаза. Думая о Эве Перссон и ее матери. О том, с какой яростью девчонка набросилась на мать. О ее равнодушных глазах. Тут зазвонил телефон. Он сел, приглушил музыку и взял трубку.
— Курт?
Голос Валландер узнал сразу. Стен Виден. Самый давний из его немногочисленных друзей.
— Сколько зим, сколько лет.
— Н-да, как всегда, мы с тобой давненько не разговаривали. Как самочувствие? В управлении сказали, ты заболел.
— Горло болит. Ничего удивительного.
— Я думал, мы повидаемся.
— Как раз сейчас сложновато. Ты, наверно, смотрел новости?
— Я новости не смотрю и газеты не читаю. Разве только результаты скачек и погоду.
— У нас арестованный сбежал. И я должен его задержать. Тогда и повидаемся.
— Вообще-то я хотел попрощаться.
У Валландера защемило под ложечкой. Стен что же, заболел? Допился до цирроза печени?
— Почему? Почему попрощаться?
— Я продаю ферму и уезжаю.
В последние годы Стен Виден все время говорил об отъезде. Ферма, доставшаяся ему в наследство от отца, себя не окупала, постепенно превращалась в безнадежную обузу. Долгими вечерами Валландер слушал мечтательные разглагольствования Стена о том, что, пока не состарился, надо начать жизнь заново. И относился к ним так же, как к своим собственным, то бишь не принимал всерьез. И оказывается, ошибался. В подпитии — а выпивал он частенько — Стен, бывало, сгущал краски. Но сейчас он, похоже, был трезв и полон энергии. Даже голос изменился, звучал бодро, оживленно.
— Ты не шутишь?
— Нет. Я уезжаю.
— Куда?
— Пока не решил. Но скоро.
