– Прекрасное дело. Учитель непременно должен быть женатым. А если казначей спросит дров, так ты скажи ему, что я подумаю. Лес-то ведь не мой, господский.
И весел же вышел от приказчика Петр Саввич. Такой справедливости и милости он еще не знавал доселе в заводском крепостном начальстве. А радоваться ему было отчего, потому что уж если что сказал приказчик, так тому и быть; недаром приказчик в заводе первое лицо после управляющего, недаром приказчик всеми заводскими делами заправляет…
Повеселел и Иван Яковлевич; на радостях он купил водки и закутил…
Созваны были мальчики в школу, явился туда и приказчик. Ребята были действительно причесаны, умыты, рубашонки тоже прилажены. При появлении приказчика они по обыкновению крикнули: «Здравия желаем!»
– Ну, ребята, вот вам учитель. Школа теперь преобразована в училище, и предметов в ней будет больше. Слушать учителя! А ты, учитель, дери их, как только можно. Слышите?! Все приказания учителя исполнять, иначе на работы сошлю. Ну, теперь по домам до августа месяца.
Сказав это, приказчик ушел.
Петр Саввич был введен в учителя.
Здесь не мешает заметить, что мальчики, обучающиеся в школе или заводском училище, не только освобождаются от работ, но получают от заводоуправления, по положению, провиант и даже деньги, – несколько копеек в год. По окончании учения в школе они поступают, если годны, в писаря.
Пошел Петр Саввич в главную контору; там казначей, поздравив его с учительской должностью, спросил:
– А скворцы?
– Приказчик объявил ученикам, чтобы они, кроме учения, никаких поручений не исполняли.
– Хорошо. Я спрошу приказчика… Изволь-ка вот это переписать…
Через неделю Петр Саввич получил пособия пятнадцать рублей, и ему назначили по должности учителя пять рублей жалованья и двойной паек провианту; выдали также и билет на порубку леса в двойном количестве против количества, назначенного писарям.
Прошло две недели, а Петр Саввич не являлся к Прасковье Игнатьевне: он то хлопотал о деньгах, то о провианте, то гулял с приятелями, а тут на неделю уезжал в город за покупкой обнов к свадьбе, но и в хлопотах он все-таки не забывал свою невесту, – она была для него теперь дороже всех.
А между тем в эти дни недели Прасковья Игнатьевна много передумала худого и хорошего насчет Петра Саввича.
В ту ночь, когда она составила план будущности, ей приснилось, что она обрезала свою косу; когда она пробудилась, ее пробрала дрожь от этого сна. Таракановцы верят в сны и многие из них они отгадывают. Так, обрезать косу во сне – значит быть большому несчастью; влезать на гору – то же, и т. п. Поэтому Прасковья Игнатьевна, девушка суеверная, очень испугалась и стала думать: какое такое с ней – именно с ней – случится несчастье? Разве корову украдут? Но ведь она себе обрезала косу. Разве мать умрет? Но она хоть и мать, а все же жалко на нее смотреть, уж хоть бы она померла. Нет! несчастье должно непременно с ней случиться, и несчастье большое…
Затопила она печь, управилась с коровой, овечками, курами. Тимофей Петрович стал одеваться.
– Ты, дядя, куда?
– Туда, где нас нет.
– Обедать будешь?
– Об этом сорока на двое сказала.
«Толкуй с дураком», – подумала Прасковья Игнатьевна и занялась своим делом; однако спросила дядю:
– Слышь, дядя, какой я сегодня сон видела: косу обрезала… Так-таки по корень обрезала. А куды ее дела, не знаю.
Тимофей Петрович подумал немного, приложил указательный палец правой руки к правой ноздре, и отпятив левую ногу вперед, с достоинством знатока сказал:
– Эко дело! Жених, надо быть, улизнет.
– Уж от тебя не жди хорошего, – сказала обиженная Прасковья Игнатьевна.
Дядя ушел, а Прасковья Игнатьевна стала ходить из горенки в избу, сама не зная зачем. Она, казалось, ни о чем не думала. Потом остановилась у зеркала, поглядела в него и вдруг вскрикнула и убежала во двор. На нее напала дрожь.
– Девка! – услыхала она знакомый голос.
Недалеко от нее стояла мать с охапкой картофельной мякины.
Прасковья Игнатьевна подошла к ней и вдруг кинулась ей на шею.
– Мамонька! голубушка…
Маланья Степановна присела и начала выть. Повыла она немного и стала ругаться. Прасковья Игнатьевна испугалась за мать. В это время пришел Илья Игнатьевич.
– Парашка, псь.
– Погоди, с матерью ишь что приключилось.
Илья поглядел на мать издали и пошел в огород, напевая: «Со святыми успокой».
Так пробилась Прасковья Игнатьевна целый день, и только вечером пришла ей мысль о Петре Саввиче.
– Ведь и не икнулось?… Он, значит, и не помянул обо мне?
Стала она думать о Петре Саввиче, и в голову ее лезли мысли одна другой хуже.
– И что я за дура, думаю о нем? Ведь он мне чужой, совсем чужой.
Запела она песню «Гулинька», но песня не клеилась.
– Нет, он, пожалуй, после того, что я сказала ему, на другой женится, потому все мужчины обманщики. Видала я их на вечерках-то!! А мало ли со стороны-то россказней? – А пожалуй, чего доброго, он все притворяется; у него, поди, есть место, да он, как дело коснулось, и на попятный… – Нет, он совсем, поди, там спился!
